Андрей Киллер – Альманах ужаса: Славянские мифы (страница 13)

Зинаида помолчала. Потом сказала:

— И что ты ему сказала?

— Сказала, что он слезет с тебя. Что я придумаю как.

— Придумала?

Марфа отпила чай.

— Думаю.

День был тяжёлый. Марфа чувствовала это — не физически, а как-то иначе. Как давление. Как будто воздух стал плотнее. Она делала дела, но всё время ловила себя на том, что смотрит на пол. Опускала взгляд — и замечала это, и поднимала снова. Раздражало.

В полдень она пошла в дом Пелагеи Никитичны.

Пелагея Никитична была старейшей жительницей Харино — восемьдесят девять лет, почти не выходила из дому, но голова работала ясно. Знала всех, помнила всё. Её мать была знахаркой, и кое-что от матери к Пелагее перешло — не знание, скорее ощущение вещей. Марфа иногда приходила к ней просто поговорить, и разговоры эти были не пустыми.

Пелагея сидела у окна в своём обычном месте — кресло, подушка под спиной, на коленях кот Тимоха, рыжий, ленивый. Услышала Марфу, обернулась.

— А, Марфа. Заходи.

Марфа зашла, поставила на стол то, что принесла — банку варенья, хлеб. Пелагея посмотрела, кивнула. Кот открыл один глаз на Марфу и закрыл снова.

— Чего пришла? — спросила Пелагея. Она всегда спрашивала прямо, без обиняков. Не грубо — просто прямо.

— Спросить хочу, — сказала Марфа. — Про болотного.

Пелагея смотрела на неё спокойно. Помолчала.

— Видела его?

— Видела. Несколько раз.

— Не наклонялась?

— Нет.

— Правильно. — Пелагея погладила кота. — А зачем пришла тогда?

— Зинаида наклонилась.

Пелагея закрыла глаза. Ненадолго, секунды на три. Потом открыла.

— Давно?

— Позавчера.

— Болит?

— Сильно.

Пелагея молчала. За окном воробьи возились в палисаднике, шумно, дерзко.

— Пелагея Никитична, — сказала Марфа. — Вы знаете что-нибудь про него? Как убрать?

— Передать.

— Зинаида не будет передавать.

— Тогда терпеть.

— Долго?

— Пока не передаст. Или пока сил хватит. Некоторые месяцами носят.

— Месяцами.

— Да. Потом передают. Все передают в итоге. Боль своё делает.

Марфа сидела, смотрела в пол — поймала себя, подняла взгляд.

— Другого способа нет?

Пелагея долго молчала. Тимоха заурчал, повернулся на боку.

— Мать моя говорила, — сказала Пелагея наконец, — что его можно снять. Но только если убрать то, на чём он держится. Он сидит на шее — на затылке, на позвонках. Если позвонков нет...

— Нет?

— Она имела в виду другое. Если шею перевязать так, чтобы он не мог сжать — плотно, жёстко, чтобы не было мягкого места. Он ищет живую плоть, тепло, пульс. Если между ним и шеей твёрдое — он не удержится. Соскользнёт.

— Что значит твёрдое?

— Дерево, — сказала Пелагея. — Мать говорила — берёза. Берёзовая кора плотная, прохладная, без пульса. Намотать на шею — плотно, от затылка до плеч. Тогда ему не за что держаться.

Марфа смотрела на старуху.

— И он слезет?

— Мать так говорила. Я не пробовала. — Пелагея помолчала. — Это больно будет. Очень. Если он на шее — он будет жать сильнее, когда почувствует, что теряет. Выдержать надо.

— Зинаида выдержит.

— Может, да. Может, нет. Не знаю я, Марфа. Это всё — что мать говорила. Сама не видела, не делала.

Марфа встала.

— Спасибо, Пелагея Никитична.

— Погоди. — Старуха подняла руку. — Ты сама-то как? Он тебя не задел?

— Нет.

— Точно?

— Точно. Я не нагибалась.

Пелагея смотрела на неё — долго, как будто проверяла. Потом кивнула.

— Осторожнее будь. Он ждёт. У него времени нет — он всё время ждёт. Ты можешь устать держать голову прямо.

— Не устану, — сказала Марфа.

Пелагея не ответила. Только смотрела ей вслед, пока Марфа не вышла за дверь.

Берёзу она нашла быстро — молодую, на краю поля, с хорошей гладкой корой. Срезала несколько длинных полос ножом — охотничий брал нормально, кора шла ровными лентами, белёсыми, прохладными на ощупь. Марфа сложила их, завернула в тряпку.

Пошла к Зинаиде.

Зинаида открыла дверь, увидела тряпку в руках Марфы.

— Что это?

— Берёзовая кора. Пелагея Никитична сказала — надо на шею намотать. Плотно.

Зинаида смотрела на тряпку.

— И что?