Андрей Капустин – Пламя в Парусах (страница 9)
Однако вскоре я окончательно выбился из сил, стал клевать носом и с трудом удерживал глаза открытыми. Наблюдение за тылами пришлось свернуть.
В очередной миг, когда тяжести собственных век пришлось уступить, огни долгожданной переправы наконец забрезжили на нашем пути. Вывалившиеся заспанные паромщики – там и люди, и дворфы, – несмотря на поздний час, оставались приветливы и за дело взялись с огоньком. Часть из них поспешила к телеге; остальные же принялись подготавливать паром к отбытию.
Переправа работала постоянно, однако ночью услуга стоила дороже. Оно и неудивительно – основными клиентами являлись дворфы-торговцы, чьи Великие врата в подгорье – «Величии», как они сами их называли, – располагались по эту сторону реки. Именно с них-то, как однажды шепнул мне на ухо один низкорослый бородач, и «…драли как c графьёв!». Всегда забавляло и удивляло, с какой же лёгкостью дворфы обирают своих соплеменников. Но, видимо, у них это в порядке вещей.
Эль распрягли и ввели на паром под уздцы, телегу вкатили руками. Для трудящихся на переправе крепышей это так же легко, как подкову согнуть. Те ещё силачи.
И таким не откажешь, когда примутся насчитывать оплату.
Переправиться с берега на берег стоило десять гион. Вечером и ночью – двадцать. За проход телеги или экипажа брали ещё двадцатку; а если с грузом – то все пятьдесят. А сверх того досмотр, торговые пошлины и неустойка за внеочередную отправку полупустого парома. Всего набегало сто девяносто гион за всё; если платить сугубо медной чеканкой, то кошель выйдет такой, каким и прибить можно. Сумма немалая. Коли б нашёлся глупец, совсем не думающий о будущем, то на эти деньги смог бы он дней десять жить безбедно – пить не самый разбавленный эль и закусывать не слишком жёсткой солониной, – покуда б не обнищал.
Благо, у преподобного имелась договорённость с торговой факторией, о чём он незамедлительно показал нужную бумагу. Сумма урезалась ажно на треть.
Зазвенело. Расплатился отец Славинсон чистыми медяками и грязным серебром, а недобор покрыл черновыми обрезками. Обычное дело. Паромщики, конечно, попробовали урвать лишка, но с преподобным поди ещё поторгуйся – всю плешь проест.
Я же к тому времени уже почти спал, – почти третий сон досматривал! – но хотелось мне кое-что спросить, и я себя пересиливал, дожидаясь, когда эти там доспорятся.
Наконец, когда дела утрясли и паромщик направился к своим, я ухватил его за рукав:
– Добрый человек, – заговорил спросонья. – Скажи: а не вы ли переправляли гвардейский отряд намедни? Чего они такие смурные-то?
Но тот в ответ только головой покачал, сказав, что никакие гвардейцы переправой вот уже неделю не переправлялись. И от тех слов у меня кровь с лица схлынула. Скверно сталось на душе. Про себя я даже решил, что этой ночью уснуть уж точно не смогу, но усталость распорядилась на свой несправедливый лад. Стоило мне только моргнуть…
Как мы сошли с парома, я уже не запомнил, как добрались до постоялого двора – тоже. От переправы до него пару десятков вёрст-то наберётся, так что, по-видимому, на месте мы оказались с самой ранней зарёй. Себя я обнаружил на конюшенном сеновале, прямо над стойлом, где отдыхала Эль. Удивляться тут нечему, такая ночёвка втрое дешевле съёмной комнатушки, вот и вся хитрость. Отец Славинсон дрых неподалёку, в телеге.
Когда окончательно рассвело и немного подсохло, продолжили путь.
Утро выдалось тёплым и солнечным. Позавтракав сухарями и сыром, я для себя решил, что довольно мне уже трястись в телеге, а потому сподобился спрыгнуть и немного пройтись на своих двоих: размять нывшие с безделья мышцы и разогнать застоялую кровь. Мать частенько повторяла, что когда двигаешься мало, то мясо у тебя дряхлеет и жилы ссыхаются. А раз это её слова, значит так оно и есть, и лучше подобного избегать.
Вот только чем ближе к городу, тем сложнее становилось ступать пешком. Бескрайние рваные равнины всё сильнее разглаживались, будто скатерть – на обеденном столе, а дубравы, овраги и буйное многотравье – уступало посевным полям и межам. Теперь уже куда ни брось взгляд, всюду он натыкался если не на деревню, то на хуторок; тут и там отыскивал озёрца, сад или охотничьи перелески. Здешние места обжиты вдоль и поперёк, и потому дорога всё сильнее забивалась прочими телегами и повозками, конниками, погонщиками скотины и всеми прочими. Дорожная пыль стояла коромыслом, в которой блеянье, перекрикивания, топот и скрипы мешались в один гомон. Пешему человеку тут угодить под копыта или оси – что плюнуть. Вот я и забрался обратно в телегу, супротив всякого своего желания.
И вот так до самого вечера.
Отец Славинсон встретил неких своих старых знакомых, что вели в город пару нагруженных осликов, и тут же завязалась у них оживлённая беседа, мне совершенно не интересная. Потому-то я, устроившись на том, что мягче всего, всецело погрузился в собственные размышления.
Ведь подумать имелось о чём.
Прикрыв глаза, я принялся вспоминать события вчерашнего дня во всех мельчайших подробностях, какие приходили на ум. Перед мысленным взором они кружились всё равно что опавшие листья осенней порой. Так и эдак я прилаживал их друг к другу, ожидая, что вот сейчас-то сплетутся в единое целое, и я разгадаю какую-нибудь тайну… Но, увы, всё без толку.
Мимо с криками: «Дорогу! Дорогу гонцу, несчастные!» – промчался всадник. Скакуна своего он гнал без жалости, а пыль за ним поднималась вдвое больше той, что вставала от всех телег и повозок на дороге. В этой-то пыли он скоренько и затерялся, даже выкрики его поглотило душное марево. Эль недовольно фыркнула и мотнула головой; кто-то из путников не преминул бросить вдогонку спешащему пару бранных слов. Я же только крепче призадумался:
«Ну, вот и ещё одно неясное знаменье, – мысленно сказал себе. – Гонец, скачущий во весь опор… Не иначе, как с дурными вестями! Интересно, к кому и о чём?» Кто б ответил.
Предположения и всяческие догадки продолжили донимать меня, пока городок Гринлаго неспешно подымался из-за пыльного смога. Пускай ещё светло, но в небе над ним уже зажигались первые звёзды, и мне показалось, что лучше уж любоваться ими, чем забивать голову непонятным.
От размышлений я перешёл к мечтам.
«Ну, зато появилось множество того, о чем интересно разузнать в библиотеке», – подумалось мне. И вот уже эта мысль показалась наиболее рассудительной, а потому другими утруждать себя я не стал. Просто позволил взору и дальше наслаждаться небом оттенка янтарной лазури, по которому щедрой рукою рассыпали крупную звёздную соль.
Вот бы ещё поменьше этой дорожной пыли…
✧☽◯☾✧
Нет нужды подробно описывать время, проведённое в торговой фактории. Место это шумное и беспокойное; скупалось и продавалось здесь всё, что душе угодно, – за любую цену и в любом количестве. Притом действительно
И, стоит признать, давалась она нелегко.
Потому-то я покамест присматривался к торговле иного рода. К «настоящей торговле», как я её про себя называл, – той, где всамделишный товар не подменялся купчей, а в качестве оплаты взимались увесистые монеты, а не расписанные векселя. Собственно, великое многообразие этих самых монет меня особенно подкупало. Привычные белолигийские гионы соседствовали здесь с увесистыми дворфскими арта́нами, инквизиторские саинт-кроны с эспарскими и саид’анхамскими агрбами, а ещё ллены, сонерены, волотецкие да́ри и многие, многие другие. Всё здесь шло в дело. Всё приносило доход. Кто-то и вовсе торговал мерами рубленого серебра; кто-то рассчитывался драгоценными каменьями; кто-то уплачивал счёт лакированными дощечками ведьминого дерева, и те принимались.
Торговая фактория была маленьким городом в городе, со своими – как я скоренько уяснил, – возможностями и неурядицами. И хотя сегодня меня особенно подмывало пристать к первому же меняле, показать ему чаандийскую монету и расспросить про неё всё-всё, а в особенности сколько она стоит, я себя сдерживал и помалкивал.
Ну а дела вёл отец Славинсон, который, едва переступая порог фактории, – преображался. Походка его приобретала важность, поступь – вес, а о цене на привезённые товары он договаривался не как священник, но словно бы лихой торгаш прямиком из страны Перекупщиков.
Единственное, чего ему не хватало, так это зорких молодых глаз. Вот тут-то я и пригождался, пересчитывая монеты и сверяя остаток. Ну и тайком надеясь, что насчитается какая-нибудь лишняя, которую я смогу тайком оставить себе.
Однако сегодняшним вечером это интересовало меня меньше, чем когда-либо. Да что уж там, я с радостью сам бы заплатил за скорейшее наступление ночи! И вот наконец-то она пришла. Тёплая и спокойная; готовая хранить тайны.
Закончив дела в фактории, мы с преподобным отправились к собору Пресвятого Слимма Элийского – неизменному месту нашей обычной стоянки в городе. Отца Славинсона там знали и уважали; а мне отводилась келья на верхнем этаже одной из башен. И пускай она теснее старого чулана, я находил её уютной и почти что родной. И если не спалось, то часами мог любоваться в зарешёченное оконце.