Андрей Капустин – Пламя в Парусах (страница 5)
– Ну и где лучше спится: на полу или в кровати? – поинтересовался всё тот же девичий голосок.
Я успокоился, зевнув, протёр слезящиеся от пыли глаза и повернулся к единственному оконцу, что у изголовья кровати. Там, на фоне изукрашенного в летние грёзы неба, красовалась улыбка как раз таки семнадцатилетней девицы. Звали её Лея. И прежде чем я успел поздороваться, она протянула руку и потрепала меня по волосам.
– А у тебя на голове петухи! – радостно заявила она. – Пыльные петухи. Будешь спать на полу – и твои волосы вместо тёмных станут серыми, как зола.
Хихикнув, девица отдёрнула руку прежде, чем я успел её ухватить. Ей не удалось бы, не будь я таким неуклюжим со сна. Мерзавка всегда подтрунивала надо мной, когда была уверена, что сможет выкрутиться, а в остальном вела себя вполне сносно. Ведь как и я, она тоже являлась первым – хотя и не единственным – ребёнком в семье. А значит, пускай и девица, но могла носить мужскую одежду, вести мужские разговоры, заниматься мужским трудом и подшучивать над теми из мужчин, кто помладше. Когда-то давно она даже полезла на меня с кулаками – не суть важно из-за чего именно, – но тогда я скрутил её по рукам и прижал к земле. После того случая не проходило и дня, чтобы она не появилась у моего порога, или я – у её. И никто из нас не был против.
– Петухи, куры… – буркнул я, нарочито изображая заспанность, чтобы она вновь ко мне полезла, ведь тогда уж ей точно не поздоровится! – Вот увидишь: ещё полгодика, и мои волосы отрастут так же, как у отца. Я тогда тоже смогу носить их собранными в хвост.
– Ага! И будет у тебя там целый выводок вшей. Во-от такущих!
Пальцами она показала нечто, размером с хорошую картофелину.
– А вот и не будет! Буду смазывать их жиром или маслом, как делают солдаты и погонщики.
Но Лея продолжила строить рожицы и изображать всяких гигантских кусачих гадов. Признаться, её позёрство всегда веселило, хотя и – право же слово! – вела она себя чаще как скоморох с ярмарки, нежели как первая дочь своего отца.
– А потом они съедят все твои волосы, и ты станешь лысый, как приозёрный камень, – наконец закончила Лея. – И на макушке у тебя станет расти лишь склизкий мох.
– И даже тогда я буду не так страшен, как ты, страшилка! – осклабился я. – На тебя даже и столетний дворф с лицом, сморщенным как чернослив, не посмотрит.
– Главное, что ты смотришь – мне и этого хватит, – улыбнулась она. – Кстати, вот ещё что…
Девица – внешне вполне, кстати, хорошенькая, – скрылась за оконной рамой, и только несколько прядок её длиннющих светлых волос остались на подоконнике. Через несколько мгновений она вынырнула, а я уже знал, что она мне покажет. Почувствовал запах выпечки.
– Во, держи! – Она протянула мне здоровенный калач, мягкий и исходящий паром. Да ещё и в меду, обвалянный в толчёном орехе! Только из печи… что на самом-то деле удивляло.
Я принял калач, и на поверку тот оказался вкуснее, чем сперва представлялось. Такие можно достать только на ярмарках или в лавках крупных городских пекарен. Даже наш старый пекарь никогда таких не готовил… А с тех пор, как он преставился, в Падымках пекли лишь хлеб и простые пироги.
Лея, по-кошачьи положив голову на подоконник, поняла, о чём я думаю.
– У нас пекарь новый. Сегодня рано утром приехал. Ричардом кличут.
– Правда? – спросил я, чавкая. Просто не мог оторваться от калача. – И откуда он?
Лея пожала плечами:
– Из Гринлаго, откуда ж ещё? – ответила она, имея в виду ближайший приозёрный городок. – Приехал с зарёй, дарственную на дом показал и сразу за работу принялся.
– А выглядит как?
– Ну-у, как… – Тут она запнулась, – Обычно выглядит. Лицо такое широкое, суровое, нос с горбинкой, стрижен коротко и небрит. Волосы у него тёмные, глядит всё время с прищуром, но улыбка очень добрая… Да что я тебе рассказываю?! Сам его увидишь! Будто у нас так уж много незнакомцев бывает!..
– Сегодня, кстати, ещё один прибыл, – встрял я, прожевав. – Чаандиец. Воин. Я его на дальней опушке встретил и до деревни провёл.
Глаза у Леи так и загорелись.
– Ой! Расскажи! – взвизгнула она, подавшись вперёд.
Но тут я состроил серьёзную мину и упёр руки в бока.
– Вот ещё! Хоть ты и
Стоило видеть выражение её лица. Она запнулась, потерялась при этих словах, замямлила. Месть моя оказалась лишь чуточку менее слаще медового калача.
– А… Ну… Эй! Да ты наверняка всё выдумал!.. Если расскажешь, я тебя поцелую!
– Поцелуй, и ещё два таких же калача! – заявил я и, прежде чем Лея успела возмутиться, выудил из сумки монету чаандийского серебра, потёртую, но тем не менее отбрасывающую яркого солнечного зайчика прямо на её удивлённое лицо.
– Ой… Да ну тебя! – крякнула она и, наморщив носик, исчезла за подоконником. – Ничего ты не получишь, выдумщик! – послышался её удаляющийся голос.
Но я-то прекрасно знал, что мысленно она уже согласилась. Сперва, разумеется, эта бестия сама попробует всё разузнать, – по крайней мере, так поступил бы я, – но в конце концов она неизбежно вернётся и станет донимать меня расспросами. Так всегда происходило, когда я узнавал какую-нибудь интересность или доставал новую книжку. Тогда Лея из кожи вон лезла, лишь бы я ей всё поведал или зачитал вслух. Особенно это касалось книг, ведь грамоте она не обучена. И даже если сейчас сохранит обиду, то не страшно, ведь два калача я затребовал именно для того, чтобы один достался ей.
Всецело довольный собой, я вернул монету в поясную сумку и покинул свою комнату. Солнце почти заступило на полуденную вахту, а вместе с ним и мне следовало привести себя в порядок, прежде чем направляться к отцу. Главное, не переусердствовать, – чтобы не возникало сомнений, будто бы я лишь недавно воротился из лесу.
В это самое время отец мой должен был работать у реки. Оставив военное ремесло в прошлом, ныне он сделался обычным плотником. И нисколечко о своём выборе не жалел. Из его уст я самолично слышал, что война и всё, что с ней связано, ему обрыдла; что в сердце его поселился мир, когда он встретил маму, и что старость он намерен дожидаться на родной стороне, в собственном доме. Даже моему желанию вступить в военную академию он противился до последнего; и был несказанно рад, когда мне пришлось её оставить.
Я вышел из дому и нос к носу столкнулся с ним самим, мгновенно позабыв, о чём я там думал и что хотел ему сказать. Отец, улыбнувшись в усы, положил руку мне на плечо. За его спиной, из-за соседской избы, выглядывала довольная своей каверзой Лея. Она, как я сразу догадался, рассказала ему, что я дрых тут без задних ног. Беда.
– О… Отец!.. – воскликнул я. Улыбка его, полнившаяся родительской любовью, смутила меня даже сильнее, чем если бы мне впервые довелось увидеть его в гневе. Для бывшего военного он всегда оставался на удивление мягок и терпелив. – Я… а я вот как раз собирался к тебе. Представляешь?! Сегодня в лесу я разыскал одну из тех диковин, о которых рассказывали охотники! Принёс её тебе, чтобы показать и… Да где же она?!
Тут-то я и вспомнил, что оставил древесную голубицу там, где повстречал чужеземца. Теперь уже никак не выйдет отвлечь отца этой находкой. Очень жаль. Понурый, под тяжестью лукавой улыбки своего родителя, я опустил голову и замолчал.
Наказания за праздность мне теперь не избежать.
✧☽◯☾✧
До самого вечера я трудился с отцом и остальными плотниками и корабелами на скромной верфи, сооружённой на берегу запруды близ Падымков. Работы накопилось много, но дело оказалось вовсе не в моём наказании.
Вверх по реке лежал приозёрный городок Гринлаго, и раз в три-четыре месяца с деревенской верфи до́лжно сходить барке, которую отправляли туда на продажу. Отец объяснил, что ныне у них приключилась заминка, и, дабы поспеть в срок, требовалась каждая пара рабочих рук, какие только удавалось сыскать в деревне. А раз для меня это оказалось обычной просьбой, а не повинностью, то и работать стало куда веселее.
К вечеру же, словно в награду за добрый труд, и вовсе произошло настоящее чудо.
Деревенские бабы собрались, выволокли огроменный котёл и наварили на всех ухи, чтоб не пришлось их мужьям и сыновьям голодать во время работы. Взяв свою порцию, я направился к одному из холмов, с которого открывался замечательный вид на клиф и безбрежное море прямо за ним. Устроился там поудобнее и приготовился перекусить. Тут-то и произошло
И именно одного из этих исполинов мне и посчастливилось углядеть на горизонте!
Сперва увиденному я не придал большого значения, – подумал, что это просто птица взмыла в небеса выше положенного. Но затем приметил, что слишком уж пернатая велика и быстра… Да и какая птица могла столь пронзительно сиять чернотой в свете закатного солнца? Я тогда ещё предположил, что, может быть, – лишь только может быть! – это действительно мог оказаться дракон, как исполин сам явил свою истинную природу, камнем рухнув в морскую пучину и подняв снопы брызг высотой с целую скалу! А затем взмыл обратно в небо, неся в когтях некую громадную рыбину, – не иначе как себе на ужин! После этой его выходки никаких сомнений остаться уже не могло.