Андрей Капустин – Пламя в Парусах (страница 32)
Колбаски остыли и выглядели уже не так аппетитно. Я отодвинул их ещё немного дальше.
– Как наши дела, отче? – поинтересовался. – Есть добрые вести?
– Смотря что́ считать
Отче произнёс всё это тем тоном, которым сетуют на грязь, облепившую сапоги. Пустым и безжизненным. Не знай я его, подумал бы, он затаил на меня обиду. Только вот если оно и впрямь так, то интересно, из-за чего это? Я отёр руки о штанины, прочистил горло:
– Значит, мы можем собираться? Мне по-прежнему кажется, что оставаться тут…
Отец Славинсон многозначительно взглянул на меня, что я аж запнулся.
– Верней сказать, это
– Что?!! – удивился я вне всякой меры. – К-как?! Почему это?!
– Дак я и не собирался уезжать. Моё ж хозяйство прямо за рекой, ты забыл поди? Останусь, стану дожидаться, когда новый мост наведут.
У меня, признаться, от этих слов челюсть отпала. Нас ведь и так всего двое осталось! А отче наши и без того немногочисленные силы дробить вздумал? Не к добру.
– Я не поеду! – Голос мой удивил меня самого, прозвучав словно звон чеканного молоточка по железяке. – Отче, без тебя – нет, не поеду! Ни в коем разе.
Тот озадаченно округлил глаза:
– Это ещё почему?!
«Почему»? Действительно, «почему» же??? Не потому ли, что хуже, чем оставаться здесь, в лагере, где среди гвардейцев могут скрываться враги и предатели, – только в одиночку отправиться в дорогу, чтобы недруг уж наверняка мог подкараулить тебя вдали от посторонних глаз?! А если этим недругом как раз и окажется гонец?
– Просто… просто так надо, отче! – замотал я головой. – Поеду с тобой, если ты поедешь, либо же останусь здесь, если останешься ты. Вот так! Никак иначе!
Я подобрался и скрестил руки на груди. Отец Славинсон заметно так посуровел.
– Сыне… – выдохнул он. – Ты, да простит меня Гайо за такие слова, рассудком помутился? Ну право же, что это ещё за «хочу – не хочу», «поеду – не поеду»? На кой ляд я перед комендантом ковром стелился тогда?! Прости, Гайо, за недостойные словеса. Или это ты рассердить меня удумал? Ну так знай, получилось у тебя!..
Хотел сказать что-то ещё, но замолчал, шумно дыша и широко раздувая ноздри.
Я же опешил. Признаться, никогда прежде не видел отца Славинсона таким рассерженным. Даже не рассерженным, нет, – обиженным. Обиженным и сильно оскорблённым.
Собрался уже ему ответить, но, благо, опомнился и заблаговременно язык свой прикусил. Отче так-то прав. Там, за рекой, за сожжённым мостом, стояло
– Прости, отче. Я… я ляпнул не додумавши. Испугался, наверное.
Славинсон только губы поджал и ещё раз тяжко вздохнул. Взял со стола кружку, взглянул внутрь, но там пусто, вот со стуком на место и поставил.
– Ладно, забыли былое. Но ты уж, мальчик, думай в следующий раз, о чём говоришь, ладно?
Кольнуло.
– Я уже не мальчик, отче. Я – взрослый.
– Правда? А, по-моему, повёл ты себя как обычный мальчишка…
Наступил неловкий момент, обидное для нас обоих молчание. Для меня уж точно. Хотелось и на это ответить, но я себе запретил; а каких-то правильных к разговору слов совсем не находилось.
Прошло немного времени, и к нам подошёл один из гвардейцев, сказав, что гонец скоро уже отправляется, и раз за меня похлопотали, – надо скорей собираться. Он один, верховой, а я раз веса небольшого, вместе с ним поскачу.
Я с трудом оторвал себя от скамьи. Оставаться здесь не хотелось, но и уезжать страшновато. Решение не из лёгких. Даже собирать с собой в дорогу мне было нечего. Весь мой нехитрый скарб, отцовский нож и писчие принадлежности, – оттягивали пояс. Но я решил вернуться к остову дома и ещё покопаться. Припомнил, как уезжал тем злосчастным вечером, и захотелось проверить место, где запрятал чужеземную монету. Может, она по-прежнему там? И да, меж досок под сгоревшей кроватью та, закопчённая, легко нашлась. Ну хоть что-то. Отец на чёрный день ещё мешочек с серебром где-то у порога давнишне прикопал, но тот сейчас не отыскать. Нестрашно. Добуду его в следующий раз, как вернусь. Если вернусь.
Уходя, я ещё раз окинул взглядом деревню. То, что от неё оставалось. Дома́-то отстроить не проблема, другое дело – во всём произошедшем разобраться. Хотелось надеяться, что я ошибался, и что ни при чём здесь ни та проклятущая драконья книга, ни взбалмошные дворянчики, вздумавшие так не ко времени свои нелепые склоки улаживать, ни подозрительный отряд гвардейцев, ни что бы то ни было ещё. Очень хотелось бы.
Отвернувшись, я зашагал прочь. Прошагал по трижды истоптанной дороге, и тут звякнуло у самого моего мыска что-то. Тускло блеснуло и скрылось в грязи. Я огляделся. Вокруг целая прорва гвардейцев; помнится, один из них мне велел без ведома ничего тут не трогать. Потому-то я сделал вид, что просто нога зачесалась, присел и, поправляя сапог, находку припрятал. Оказалось, это серебряная монетка, странная, словно кто её топором тюкнул. В рукав себе её сунул.
Гонец седлал жеребца, навьючивал последние худые сумы. Как меня увидел, махнул, чтоб я поторапливался. Отче рядом с ним стоял, тоже меня дожидался. К вечеру уже шло, вновь поднялся ветер, небо окончательно тяжёлой пеленой затянуло. Заморосило. Но это не проблема, отцовский тяжеленный жилет на моих плечах от любой погоды защитит.
– Отче, – подступил я к священнику. – Я хотел ещё раз извиниться. И за капризы свои, и за то, что уезжаю. – Глянул мельком на гонца. Довольно молод он был и вполне весел. Не казался злодеем, хотя, наверное, злодеями никто на первый взгляд не кажется. Отвернулся от него. – Обещаю возвратиться при первой возможности, отче, и… Да что уж там! Чего угодно готов наобещать, лишь бы ты на меня не серчал!
То ли это морось безобразничала, то ли отче в глаза соринка попала.
– Ох, негодник, вот же ж ты языкастым иногда бываешь! Но не тревожься, я не в обиде. Вот, возьми-ка это на дорожку. Чтобы не так тягостно тебе было.
Вручил мне кошель, в коем монеты бренчали, и конверт, сургучом залепленный. Пояснил, что в конверте рекомендации, дабы поселиться мне всё в том же нашем соборе, а в кошеле чуть поболее сотни гион серебром и медью. На всякий случай. И как не пытался я их вернуть, он оставался непреклонен. Велел мне их забрать. И ещё плащ свой от непогоды мне пожаловал, а отцовский велел вернуть. Я удивился, отдавать сперва не хотел, но он пояснил, что коняжке, мол, несчастной и так двоих седоков везти, а с этой-то шкурой, больше на щит похожей, она наверняка под нами издохнет.
Когда я про щит услышал, то возвращать ещё сильнее расхотелось, но так-то его правда, вот и пришлось.
Наконец, гонец всё подготовил, запрыгнул в седло, а меня перед собой усадил. Мы с отцом Славинсоном простились, а пока думали, чего бы ещё сказать, – лошади всадили пятки в бока, и дальше лишь мелкая морось устремилась мне в лицо и глаза. Оглянулся, но извилистый перелесок быстро скрыл с глаз и священника, и гвардейцев, и всё прочее.
Я укутался получше в плащ и как мог незаметно проверил отцовский нож на поясе. Всё ещё побаивался гонца, всё ещё подозревал в нём предателя. Воображал, что если вдруг он нападёт, то отмахнусь и спрыгну с коня да в чащу опрометью брошусь… Вот только скакуна так усердно гнал, что ни мне не спрыгнуть, ни ему не замахнуться. Потому если и готовиться отбиваться, то во время остановки. А сейчас нечего.
Выудил из рукава найденную монетку и стал её рассматривать. Это дворфская артана, глифами украшенная. Говорят, монеты у бородатого народца каждый свои чеканит. Но у этой на ребре ещё глубокая царапина красовалась. Скорее даже срез. Будто медвежьим когтем царапали. Странная находка. Но денежка, а значит пригодится.
– Эй, дружок, ты как там? Готовься, скакать будем без промедлений и остановок. Единственный привал – на паромной переправе. Сможешь, надеюсь, уснуть в седле?
– Смогу, – крикнул я в ответ. Уверен, что смогу. Правда зад уже успел одеревенеть.
✧☽◯☾✧
С того дня, если кто меня спросит, какая служба самая неблагодарная и тяжкая, я тотчас же без запинки отвечу: ну разумеется «гвардейский гонец»! Я ведь как сперва думал – это он меня стращает насчёт сна прямо в седле; думал, будет у нас и привал, и ночёвка. Но, оказалось, нет. Как и обещал, гонец гнал скакуна всю ночь попеременным аллюром, то притормаживая до рыси или быстрого шага, то разгоняясь до галопа, впадая иной раз в карьер. Спать или хотя бы дремать при этом сумел бы разве что покойник, да и то, самый что ни на есть мёртвый-премёртвый, мертвее уже некуда.
Я же оставался жив и потому проклинал всё на свете вплоть до самого утра, пока Гринлаго не показался на горизонте. Гонец как раз на шаг перешёл и, поняв, что я после ночи оклемался, сунул мне под нос открытую флягу. Я принял, поблагодарил, отхлебнул. Думал вода, вино или, может, эль какой, но оказалось – похлёбка жиденькая. О том, что отравлено, не беспокоился. За весь вчерашний вечер и всю ночь была у него сотня возможностей напасть, но он не пытался, так что травить сейчас – лишь яд переводить.