Андрей Капустин – Пламя в Парусах (страница 33)
Промочив горло и прокашлявшись от дорожной пыли, мне удалось-таки уговорить гонца остановиться. Спрыгнув на дорогу и едва удержавшись на ослабевших ногах, я отошёл к обочине и неровной походкой поспешил к ближайшим кустам.
– Ты там живой, парень? – поинтересовался гонец, пока конёк его гарцевал из стороны в сторону. Зверь, мерзавец, похоже и не помышлял об усталости. Наездник тоже спешился, взял коня под уздцы и напоил из той же фляги.
– Сейчас, – ответил я, не оборачиваясь. – Нужду справлю, и буду живой.
Тот только усмехнулся, похлопал конька по шее да обратно в седло запрыгнул.
– Слушай, добрый человек, – закончив дела, спросил я его. – Может я это, дальше сам дойду? Пешком в смысле. До города-то всего ничего осталось. А то чую, если снова сяду в седло, с десяток вёрст мы проскачем, и всё, спина моя отвалится.
Гонец снова усмехнулся, но руку невзначай на притороченном хлысте задержал.
– Нет уж, парень, у меня приказание тебя до ворот доставить и там старшине сдать. Так что давай-ка, не выдумывай, забирайся. Совсем немного ещё потерпеть осталось.
Я тяжко вздохнул, потёр поясницу, но в итоге всё равно подчинился.
Тем не менее остаток пути прошёл легче, чем ожидалось. У самых ворот гонец меня ссадил, стражникам вручил какой-то свиток, махнул на прощание да по улицам города умчался. Цокот копыт его лошади слышался мне ещё долго. Или мерещился.
Я чувствовал себя премерзко, устало и обездолено. Выглядел, думаю, и того хуже. Однако отпускать меня никто не спешил. Стражники сказали, что им сперва велено меня к старшине привести; он, дескать, должен переписать и заверить мои показания. Только вот на месте того не оказалось, – у него, видите ли,
Тут я окончательно присутствие духа потерял.
Благо, пока разыскивали ещё и его, я успел лишний раз поразмыслить, что и как говорить, дабы не сболтнуть лишнего. Найденную артану убрал в кошель, а вот чаандийский серебряник хорошенько так в одежды запрятал. Монета это редкая, а Чаанд от нас далеко, вот и нечего о ней пока вспоминать, чтобы не пришлось отвечать, откуда такую взял.
До собора, вымотанный и оголодавший, я добрался уже сильно затемно. Злой как собака, успел трижды пожалеть об этой своей авантюре. Но и тут незадача. Час поздний, потому ворота для страждущих давно затворены. Рекомендательное письмо-то есть, но кому его показывать, когда все спят? В соборе ни в одном оконце не видно и проблеска свечи или лучины.
Это не то чтобы проблема, я знал где задний вход, но он ведь тоже может оказаться заперт.
Перепрыгнув через низенький заборчик, с трудом разбирая дорогу перед собой, я отправился в обход. Пожалел, что при себе нет ни лампы, ни факела, ни свечи. Есть огниво, но не пытаться же запалить первый попавший пучок сухих веток! Я ходил здесь много раз, и ночью – в том числе, но именно сейчас отчего-то всё казалось мне чужим. Даже чуждым, враждебным. Каждый шаг средь тиши и спокойствия храмового палисада казался непростительно громок. И время от времени мне чудилось, что я слышу ещё и чьи-то посторонние шаги. Но рядом никого, лишь моё воображение, разыгравшееся впотьмах. Наконец, нашёлся чёрный ход. Я постучал как можно громче. И ничего.
Немало времени пришлось мне колотить дверь, прежде чем я разглядел слабенькое зарево, подсветившее порог. Трижды гаркнул ключ в недовольно бряцающем замке, скрежетнул засов, и дверь со скрипом и стоном отворилась. По ту сторону стоял парнишка, тщедушный и с глазками немного мимо меня косящими. Острижен по-послушничьи; светлые волосы на голове лежали как соломенная шляпка. В одной руке он держал подсвечник с едва тлеющим огарком свечи, а другой – прижимал к себе черенок от швабры, пытаясь заодно удержать и связку ключей. Соборный служка; один из дюжины. Я прежде его вроде видел, а может, и не видел, – их нелегко запомнить, а сами они те ещё молчуны.
– Доброго вечера, – начал я, звуча донельзя вымученно. – Могу я пройти?
Мальчуган ответил не сразу, задумался над простым вопросом; пока он медлил, меня обдало прохладным полуночным порывом. Скорее инстинктивно, нежели намеренно, я подался вперёд, к теплу, но светловолосый служка перегородил мне дорогу палкой.
– Эй, я друг и… – Запнулся. «Как там это слово звучало?» –
Мальчишка покрепче сжал черенок. Чуть дрожащим голосом ответил:
– П-прощения просим, дядька, но… я вас не знаю!
Я медленно, с присвистом, выдохнул. Потёр отяжелевшие веки.
– Да я же здесь десятки раз уже останавливался! – сказал ему. – И какой я тебе дядька? Мы с тобой одногодки, похоже.
– Я раньше не видел. Вас… вас раньше не видел.
– Ох, тогда вот как поступим. – Снова вздохнув, я подал ему чуть измятое рекомендательное письмо. – Это как раз от отца Славинсона. Он сказал, что с этим меня точно пустят.
Мальчишка неловко взял конверт, пытаясь удержать всё своё, поглядел и покрутил. Даже понюхал. Губы его что-то неслышно пролепетали, ну а после он вернул конверт мне со словами:
– Я читать не умею, дядька.
Я аж поперхнулся:
– Ну отнеси тому, кто умеет! – выпалил, уже порядком злясь.
– Так все спят. – Служка вновь вцепился в черенок, будто стоять без него не мог. Притом свечу поднёс опасно близко пламенем к своим же соломенным волосам. – Братья, чтецы и монахини давно потчевать отправились, а светлая Метресса… Метресса… она… – Тут он запнулся.
– Ну-у, что «она»?! Отвечай уже! – нетерпеливо бросил я.
– Она также удалилась к себе. Уже некоторое время как.
– Светлый лик Гайо, ну так сходи к ней, может, она ещё не спит! Можно ведь и разбудить её!
Служка аж побледнел:
– Разбудить саму Метрессу???
Он растерялся, словно кто ему велел песок вместо соли жрать, но затем чутка подобрался, потешно нахмурился и строго мне заявил:
– Нет, я вас не пущу. Уходите!
При этом попытался обеими руками черенок на меня наставить, из-за чего связка ключей у него громко бряцнула о пол, а огарок свечи едва получилось удержать. Своей нелепостью только сильнее раздражал меня.
– Та-ак… – протянул я, сжимая и разжимая кулаки. – Значит, не пустишь да? Не пустишь обездоленного на ночлег в дом божий, верно?!
Мальчишка растерялся, тяжко задумался, ну а я только того и добивался.
– Тогда прочь с моего пути! – бросил ему, отпихнул неловкого служку со своего пути и сам ворвался внутрь. Пробежал мимо него и, не оборачиваясь, поспешил в свою келью.
– О-ох… Эй! А ну остановитесь!
– Ищи дурака! – огрызнулся я, прибавив шагу.
Благо, знал куда бежать. По тёмным переходам, на ощупь и по памяти, я вбежал по ступеням на башенку, ворвался в пустующую келью, дверь за собой затворил и засов задвинул. Швырнул плащ в одну сторону, вещи – в другую, а сам прямо в сапогах на кровать завалился. Замотался во все простыни, зажмурился и постарался с ходу провалиться в сон, чтобы этот ненавистный день наконец-то закончился.
Но, увы, не вышло. А некоторое время спустя слабый отсвет из-под двери, звук неуверенных шагов и стук деревянной палки по стенам и полу подсказали мне, что служка наконец меня нагнал. Я пригляделся к полоске неровного света, изливающегося на пол кельи. Несчастный дурачок, несмело переминаясь с ноги на ногу, стоял прямо за дверью. Попробовал толкнуть её, затем постучался, ну а после окликнул меня раз-другой. Я не ответил. Вообще ничем себя не выдавал. В конце концов служка сдался и направился восвояси, тоскливо выстукивая ритм собственных шагов черенком-посохом. Кажется, даже всхлипывал. Ну а мне-то что?! Я для себя решил, что он сам виноват…
Потом правда подумал, что всё же напрасно так с ним поступил. Подумал, что следовало мне проявить терпение, всё ему разъяснить, рекомендательное письмо зачитать. А я сразу толкаться стал, неправильно это…
Только после этих невесёлых мыслей я закрыл глаза и сумел-таки провалиться в сон. Душный и беспокойный, дарующий лишь жалкие крохи отдыха.
И уже наутро пришлось мне по-настоящему пожалеть о содеянном. Сперва самому – просто вообразив, как, наверное, терзался несчастный служка, горюя о собственной нерасторопности и немощи; а затем – когда я сам предстал перед той самой метрессой, женщиной немолодой и обладающей поистине барским норовом. В своей приёмной она обрушилась на меня, словно тысяча пудов камня; притом не поднимаясь из-за стола и не меняясь в лице. Выслушав мои оправдания и ознакомившись с письмом, сжалилась и позволила и дальше жить в пустующей келье сколько потребуется, но велела во всём помогать монахам и настоятелям, кто бы о чём ни попросил. Про себя я решил, что заслужил такую повинность и в целом достаточно легко отделался.
Ну и ещё метресса, вернув мне Славинсоново письмо с надломленной печаткой, взяла с меня обещание, что я извинюсь перед испуганным мною служкой. Напрасно она требовала, – я и так собирался это сделать. Даже если б мне строжайше запретили.
Но прежде – дела насущные.
Никто не напомнил мне, занятому своими бедами, что сегодня наступил первый день самой первой декады поры Увядания. И осень торопилась заявить о своих правах! Из узкого, запылённого оконца кельи хорошо видно, как она это делала: