Андрей Капустин – Пламя в Парусах (страница 34)
Небо затянуло дрянной простынёй с редкими тускло-голубоватыми прогалинами, которая нависала низко и того и гляди накроет весь город; ветер где-то успел нарвать листьев и гонял их стайкой из стороны в сторону меж крыш и флюгеров, не иначе как воображая, что это у него птицы. Сами же пернатые всё чаще срывались с крыш и улетали вдаль.
Быстро всё переменилось. Камень кельи стал неприветлив и холоден на ощупь.
Спрыгнув с кровати, я вышел за дверь и направился в обеденную залу. Вернулся с целой кадкой тёплой, почти горячей воды. Умылся и обтёрся, вычистил зубы щёточкой со свиным ворсом и лекарским порошком, расчесал волосы. Попробовал стянуть их шнуром на затылке, как делал это отец, но те оставались пока ещё коротковаты для такого. Потому, как и всегда, я убрал их с лица и подвязал очельем, после чего оделся и вышел вон.
Ветер на улице оказался прохладен, хотя и не слишком навязчив. Не иначе как сегодня он больше обретался на крышах, нежели гулял вдоль домов. Но в плащ всё же хотелось закутаться целиком. Я вышел из главных ворот, поёжился и по старой привычке взглянул на небо. Хладного сияния Призрачной пока нигде не проглядывалось на рваном полотнище. Её присутствие радовало меня, она мне нравилась, но хорошо, что её сегодня нет. Если выглянет, я точно озябну.
За моей спиной карканьем залилось вороньё. Я обернулся и взглянул на собор – стайка этих чернокрылых сорвалась из-под башенной арки и тоже устремилась с глаз долой, наперебой оглашая окрестности. Будто какое дурное знамение, но, скорее всего, просто совпало. Птицы там небось на уступе всего-навсего грелись и отдыхали; сил набирались, прежде чем в путь отправиться, и не более того. А сам уступ теперь почистить бы не мешало. «Наверняка меня заставят», – невесело подумал я и тоже поспешил прочь.
Этим утром мой путь лежал к местной лавке гильдии посыльных. Никогда прежде я туда не заглядывал – зачем бы мне? – но нынче решил, что отправить Славинсону письмо будет отнюдь не лишним. Скверная на самом деле затея, ибо в итоге мне это стоило аж сорок с лишним гион; одной четверти от доверенной суммы. В само́м же письме я написал, что благополучно прибыл на место, ещё раз извинился и сообщил о том, что с нетерпением буду ожидать вестей. Любых, но лучше бы добрых. Бородатый гильдиер принял от меня конверт и монеты и вежливо попрощался… Правда, когда я уже в дверях стоял, сказал, что посыльные в том направлении редко ходят, так что как только, так сразу. М-да уж, отличная была идея…
Теперь – к воротам, на стражническую заставу, к коменданту. Он велел поутру явиться к нему и отчитаться как я устроился. Хотелось бы мне верить, что хоть сегодня вся эта волокита закончится поскорее. Очередного дня в сторожке я просто не вынес бы! По итогу не стоило и переживать, зашёл и вышел.
И вот на эти несколько дней я остался всецело предоставлен сам себе. Думал, не лишним будет устроиться подмастерьем в лавку какую, чтобы без дела не сидеть, или, может, в факторию отправиться и там сыскать заработка. Для посыльного или разносчика завсегда работёнка найдётся, а если и нет, то за медяк-другой можно сапоги чистить. Лишние монеты лишними-то не будут.
Я остановился посреди улочки, упёр руки в бока и вдохнул полной грудью.
Затея не дурна, но, супротив ей, в моей голове звучала и другая: не лучше ли мне как-нибудь разведать и разнюхать, что в округе творится? Может, кто слышал чего или ходят какие россказни о произошедшем в Падымках? Как-никак, а за своих родных и знакомцев, за соседей и за сверстников мне ведь беспокойно… и за дорогую сердцу Лею тоже. Правда, с чего следует начать, я даже не представлял. Хорошо бы зайти в первую попавшуюся корчму или трактир и там удачно наткнуться на того самого гонца, который, перепив, сам как на духу всё бы разболтал. Но такого везения, думалось мне, ожидать не стоит.
Мысли о трактирах и корчмах пробудили дремавший доселе голод, и я, пообещав непременно придумать для себя какое-нибудь дело и во всём разобраться, но позднее, отправился на поиски, где подешевле, но при этом повкуснее. Или хотя бы посытнее – в соборной столовой кормили скромно.
Следующий день закончился тем же. И ещё день спустя. Все остальные – тоже. М-да, позор мне, конечно, но насчёт дел у меня как-то совсем не срасталось.
За прошедшее время я разве что по городу прогуливался, и только-то. Всякое утро корил себя за праздность, обещая если уж не вчера, то сегодня-то точно найти себе наконец достойное занятие! Но затем всё начиналось сызнова. Зато нашёл время попросить прощения у светловолосого служки, которого толкнул и испугал в ту ночь. Понаблюдав за ним, я выяснил, что он со всем рвением, на какое способен, старается освоить грамоту; и даётся это ему с немалым трудом. Оно и понятно. Выкроив время меж изобилия соборных дел, которые никогда не заканчивались, я подкараулил его и просидел с ним до полуночи, читая вслух и помогая прочесть самому. Сам паренёк, имени которого я так и не запомнил, радовался, смеялся и хлопал в ладоши, а когда пробовал сам – у него вполне сносно получалось. Я своими трудами остался доволен. Не так уж сложно извиниться, когда неправ.
Утро следующего дня первой декады началось с дождя и стенающего ветра, однако уже к полудню расщедрилось на чуточку солнца; но в большей мере на духоту. Восстающую с влажных улиц дымку прореживали колонны золотого света, аж слепящего с непривычки, и беспокойная листва в этих лучах целыми снопами парила и искрилась, будто кто-то её с крыш мешками ссыпа́л. Одну из площадей Гринлаго, что неподалёку от собора, почтила своим присутствием ярмарочная банда. Видимо, последняя в уходящем сезоне. Шумные скоморохи, ушлые лавочники в цветастых лавках, дивные угощения, гадалки, неуёмные – будь их музыка трижды неладна! – трубадуры… Ярмарка! На полгорода её слыхать.
Я как раз отчищал последнюю миску после утренней трапезы, когда обо всём этом прознал от молодых послушников. Сбросил фартук и пущенной из лука стрелой бросился собираться, пока не вывалили на меня целый ушат ещё каких новых дел, а то и не один.
Облачился поприличнее, в тот самый наряд, в котором в бургомистрову библиотеку лазил той злополучной ночью. В прошлый раз изорвал его немного, но ныне успел все дыры подшить. Хоть что-то хорошее: когда родные вернутся, то не спустят с меня все семь шкур за то, что испортил дорогую одёжу. По крайней мере, пока не заприметят кривоватые швы.
Набросив на плечи плащ – на случай, если погоде в голову что дурное взбредёт, – я выскочил из собора и, шлёпая по лужам, побежал вверх по улице. Сперва в гильдию посыльных, проверить, не пришёл ли долгожданный ответ преподобного, и только затем на ярмарку.
Ответ пришёл. Я со всей поспешностью сгрёб письмо с прилавка; гильдиер потребовал с меня пять гион за что-то там сверхурочное, ну а я ему всего четыре подал и прочь побежал. Ишь хитрец, захотел ещё с меня стрясти! Мне, конечно, не терпелось вскрыть конверт, но я решил повременить; узнать всё в спокойной обстановке и порадоваться, если там добрые вести, либо же сперва немного развеяться и набраться смелости, если скверные.
Ярмарка проходила вполне чинно, если не брать в расчёт проклятущих музыкантов, которые надрывались будто для самого Наместника. Народу вокруг не так много, и гулянье шло размеренно, под стать погоде. У входа на площадь меня поприветствовал манерный, разодетый во всё кружевное дворф – или просто низкорослый плечистый мужик, – и, как и всем остальным, предложил написать своё имя на листке да в ящик бросить. Сказал, что к вечеру десяток счастливчиков из этого ящика поборются за целый кошель золота, либо же, по желанию, за ночь в обществе с обворожительной и загадочной восточной красавицей, знающей массу историй и предсказывающей будущее. Я, само собой, согласился, да вот только этот мерзавец взялся ещё раздумывать, действительно ли стоит меня допускать и не слишком ли юн я для такого? В итоге уступил; а я уж прикидывал, откуда в него грязью зашвырнуть, чтобы никто меня не поймал.
Окончательно поборов желание вскрыть письмо и сунув то за пазуху, я взялся прогуливаться по площади, разглядывая всё, что попадалось на глаза, но ничем из увиденного особо не увлекаясь. Прочий люд, спасаясь от духоты свежим элем и разбавленными винами, которые тут на каждом шагу продавались, перетекал из стороны в сторону, аки вода в канавах, от большего к меньшему. Вот пожиратель огня привлёк к себе внимание, но то ли поперхнулся, то ли наскучил всем раньше, чем успел продемонстрировать мастерство, и его остались смотреть немногие. А вот лавка с шелками и платьями, одно цветастее другого… Но нет, видать, слишком дорого, вот народ и отпрянул. Вон там точили ножи, тут силач, обливаясь потом, подковы на спор гнул, здесь поросят оценивали.
До того я погрузился в собственные раздумья, разглядывая всё это, что едва не налетел на тележку, полную сена, которую какой-то приятель к загону с телятами толкал. Обошёл его, и тут предстал передо мной как на духу шатёр из тканей глубокого синего с зелёным цвета; настолько красочный и трепещущий на ветру, что на миг почудилось: это морская волна устремилась на меня. Но если б действительно неслась и смыла, то не страшно, ведь тогда бы захлестнуло меня таким многообразием всяческих лучистых самоцветов, под которым мало кто откажется быть погребён! Так я и таращился на это чудо, пока не отмер, ведь очень захотелось мне взглянуть поближе.