Андрей Капустин – Пламя в Парусах (страница 31)

Меня интересовало вот что: сколько разумного в предположениях, что произошедшее – есть кара за моё самоуправство? Существует ведь, наверное, немало такого, чего простолюдину знать не положено. Может, чему-то подобному я и стал свидетелем в ту ночь, и данный проступок просто не могли оставить безнаказанным?

Сдул пар и отхлебнул ещё немного.

Пугающие воспоминания о произошедшем в библиотеке по-прежнему терзали меня, но стоит быть с собой честным: меня если и заметили, то никто не видел лица… окромя той девицы и Гренно, привратника. Но он-то пускай и простак, но своя шкура всё-таки дороже – наверняка станет молчать. И если предположить, что благородные господа тут ни при чём, то остаётся лишь…

Я вновь прильнул к кружке, да так и замер от пришедшего на ум озарения.

Та дева! Я принял её за убийцу, так ловко шныряла она по теням, но ведь в ту ночь обошлось без нападений на кого-либо. К тому же появилась она в библиотеке одновременно с загадочными визитёрами, и покинула её только… заполучив драконью книгу. Выходит, с заявившейся парочкой знатников она заодно, и целью их был именно фолиант! Вот ведь я дурень, что сразу не догадался! Значит, они обо мне в курсе и этого уже не утаить. Беда. Хотя если оно так, и постигшее Падымки злодеяние – их рук дело… то возникает ещё вопрос: а почему бы им просто не схватить меня?! Как можно упустить юношу на единственной дороге из города, при этом выведать, где тот обретается, и отправить душегубов уже к нему домой? Даже не душегубов, а разорителей.

Я отстранил горячую кружку ото рта. Облизнул обожжённую губу.

С другой стороны, я вполне себе мог вообразить того, кто так поступит: например, какой-нибудь избалованный вседозволенностью знатник, носящий дорогущие одежды и считающий, что всё-то ему можно и всё, что он делает, – правильно. Легче лёгкого нафантазировать, как подобный самодур решает, что просто поймать свидетеля – это слишком просто, и лучше его загнать, как дичь на охоте…

Тут о стол передо мной, с силой, что я ажно подпрыгнул, грохнула жестяная миска. Заварка пролилась, ошпарив пальцы; но хуже того, дыхание у меня от внезапности камнем застряло в горле.

– Вот! – рыкнул один из гвардейских поварских. – Комендантом велено накормить вас от пуза. Уплетайте, пока дают.

Другая такая же миска упала перед Славинсоном, и в ней, как и в моей, исходили паром две поджаренных на огне колбаски в специях. «Отравлено!» – тотчас же подумал я. Но прежде, чем успел хоть что-нибудь из себя выдавить, отче схватил вилку о двух зубцах, наколол угощение и мигом себе в рот отправил. Даже и внимания ни на что не обратил, просто продолжил болтать с молодым служакой, который, как мне показалось, как-то недобро на меня в тот момент поглядел. Сам же я застыл в ужасе.

Тем не менее худшего не произошло. Славинсон прожевал, проглотил, утёр рот рукавом и как ни в чём не бывало принялся за следующую. Молодой гвардеец с ним всё так же беседовал, а на наши угощение поглядывал без утайки и с явным аппетитом.

На меня боле не косился. Ком в своём горле я протолкнул с немалым трудом.

– Что-то не так, мой мальчик? Ты прямо-таки с лица спал. А не ешь почему?

Я поглядел в свою миску, словно ожидал увидеть там червей. Их там не оказалось.

– Я не голоден, отче, благодарю, – выдавил из себя, отодвигая ту подальше.

Славинсон только плечами пожал и отвернулся. Болтавший с ним гвардеец удовлетворил наконец своё любопытство, пожаловал за труды священнику небольшой горшочек, пока неясно с чем, принял на чело святое знамение, поклонился и удалился восвояси. Я ему вослед ещё долго глядел.

Что-то во всём этом мне начало казаться до боли неправильным. Не иначе как взыграла во мне хвалёная северянская предусмотрительность. Что ж, лучше поздно, чем никогда.

– Мм, да это же мёд! – восторженно заявил отец Славинсон, глядя на содержимое горшочка. – Это очень-очень кстати. Ну-ка, опробуем.

Он раздобыл на столе среди прочего резную ложку, облизнул, зачерпнул мёда и в кружку отправил. Размешал, отпил и разомлел. Я принюхался: липа, липовый мёд. Доводилось мне читать былины, где травили едой или вином или даже поцелуем, но вот мёдом – ни разу.

– Ух, вот так-то оно гораздо лучше. Не желаешь ли, мой юный протеже?

Я понятия не имел, что означает слово «протеже», но наполовину полный свой стакан вперёд пододвинул. Без особого, впрочем, воодушевления. Мысли мои теперь занимало другое: я глазел по сторонам, и всюду мне чудилось, что гвардейцы за мной если не наблюдают, то, уж верно, стараются не упускать из виду. И взоры свои, чуть что, в сторону отводят, а то я не замечаю!

– Неро, сын мой. – Отче, размешивая мне чай, вдруг посерьёзнел. – Я вижу, тебе тревожно, но поверь словам старого священника: всё образуется.

Вернул мне кружку. Моим ладоням, оказывается, недоставало её тепла.

– Дак разве ж вы старый, отче? – заметил я, принюхиваясь к новому аромату.

– И то верно, мальчуган, ха-ха, и то верно! Однако же не перебивай. Я это к тому, что не хотелось бы мне, чтобы ты какую глупость выкинул, пока мы тут. Вижу же, что на душе у тебя неспокойно. Вот дней через десять мы вернёмся в аббатство, и тогда…

– Что?!! – встрепенулся я, аж со скамьи привстав. – Целых десять дней! Неужели так долго?

– Да, мальчик мой. Сам видишь: мост через реку разрушен. Лодки все тоже поразбивали да пожгли. Ни на бревне, ни на плоту не переправишься. Комендант мне поведал, что материалы для починки уже заказаны, но дней через семь только прибудут. Ну и пару-тройку деньков на работы, так-то.

У меня в голове погорячело и подурнело. Я ещё раз окинул взглядом округу, ужасаясь, ведь успею за столько-то времени свихнуться, выискивая, кого из гвардейцев мне следует опасаться. А что, если их всех?! Страх, что чья-то незримая рука может править всеми моими злоключениями, начал укрепляться во мне ещё стремительнее. И даже если оно на самом деле не так, и я ошибаюсь, – уж лучше поостеречься. Я твёрдо решил, что не останусь здесь. И не вернусь сюда, пока не возвратится всё в моей жизни на круги своя! Ну или пока не уберутся разнюхивающие тут всюду гвардейцы. Смотря что раньше.

Я тяжко вздохнул. Отпил сладкой, пряной заварки с мятой. Убрал прядки волос с лица. Надо сказать всё как есть, надо объясниться… но только лишнего не сболтнуть.

– Боюсь, это невозможно, отче. Слишком долго. Слишком тягостно мне тут оставаться. Думаю, лучше я уеду пока на какое-то время отсюда. Ты ведь понимаешь?

– Уедешь?! – Отец Славинсон вскинул бровь. – Ну а куда же ты поедешь, мальчик мой? Обратно в Гринлаго? Отчего же так скоро? Я понимаю, у тебя горе, но ведь…

– Дело не только в этом, добрый отче. Ты ведь знаешь, – я перешёл на шёпот, – знаешь ведь, кто́ моя мама? Ко всему прочему, я опасаюсь, что это вскроется.

Отче призадумался.

– Прошу, поедемте! – насел я. – Вернёмся в собор. Ночевать в тепле, на пусть и жёстких, но всё же перинах, и имея над головой надёжную крышу, – несравнимо лучше, нежели здесь, в телеге, под открытым небом, неподалёку от разорённой деревушки. Тягостно мне тут, неспокойно и жутко.

Отец Славинсон от моей просьбы явно пребывал не в восторге. Но и противиться ему вроде бы тоже не с чего. Побарабанив пальцами по столу, он вскоре дал благосклонный ответ:

– Ладно, будь по-твоему, проказник, но, сдаётся мне, ты чего-то недоговариваешь. Если так, пускай будет на твоей совести. Врать священнику – оно, знаешь ли, и не умно, и не к чести. Пойду, потолкую с комендантом. А ты пока тут посиди! И чтоб без глупостей.

Отче поднялся и вышел из-за стола, недовольно что-то бормоча себе под нос.

Я кивнул, хотя на душе у меня мягкое смешалось с колким. Почувствовал себя лгуном. Чуть-чуть. Но это ведь ложь во спасение, разве нет? Вроде так. Но отчего-то, глядя на спину Славинсона, вновь нагрянула та чёрная замогильная тоска. Злая и липкая. Видя его недовольство, начало казаться что я остался не у дел, что глуплю и сильнее всё порчу. Знаю, это утрата ритуального каяка меня так подточила. Казалось бы, мелочь, но на деле – самая дрянная душевная рана за весь этот гадкий день. По крайней мере, именно таковой она мне в тот миг представлялась.

Я осознавал, что немного не в себе; что рассуждаю не вполне здраво, что спешу с выводами. Утраченный кров терзал меня в меньшей мере, нежели какая-то там лодочка. Это ведь нелепо. Вот только лодочка оставалась моей мечтой! А сейчас даже её нет.

За судьбу родных я, признаться, не имел беспокойства вовсе. Сколько себя помнил, мама с отцом показывали себя людьми благодетельными, честными и отважными. И рассудительными. Пусть сейчас мне, как никогда прежде, недоставало тяжёлых рук отца на плечах и улыбки матери, холодной, но и такой же честной, как никс-кхортемская стужа, – у меня и мысли не водилось, что с ними могло случиться непоправимое.

С кем угодно, но только не с ними.

Я шмыгнул носом, покрутил стаканчик в руках, болтая останки отвара на донышке. Думал допить, сладкое ведь. Но вместо этого просто вылил на землю.

✧☽◯☾✧

Отец Славинсон топал нарочито громко, а плюхнувшись за стол ещё и ухнул как престарелый филин зачем-то. Хотя ясно зачем: меня будил. Я и сам удивился, что сумел тут, за столом, задремать.

– Ба, меня столько времени не было, а ты так и не поел, мой мальчик.