Андрей Капустин – Пламя в Парусах (страница 30)
Я выронил осколок, как если бы тот обжёг пальцы. Почувствовал боль, но это я не порезался, нет. Это досада и горечь во мне так стремительно сменились страхом. Спотыкаясь, я пошёл прочь из разрушенного дома, а через мгновение уже бежал и только оставив деревню в дюжине ярдов позади, сумел взять себя в руки и остановиться.
Само это место, прежнее моё жилище, вдруг почудилось мне озлобленным и чуждым. И хуже того, в голову взбрело, что всё это – моя вина! Будто сожжённый дом немым укором обвинял меня в произошедшем. Это, мол, не что иное, как жестокая кара за произошедшее в библиотеке! Возмездие за неуёмное любопытство. И сколько ни зажимай ушей, эти предположения и догадки не замолкали.
Хотя нет, не сходится… Никто в ту ночь меня не видел, окромя той девицы, да и окажись оно иначе, разве не было б тогда погони? Что же касается её самой, то будь я ей враг, она наверняка просто бросилась бы на меня с кинжалом прямо там, в том же проулке. Или с кулаками или камнем, если кинжала не имелось. На её месте я, думаю, хотя нельзя сказать наверняка, так и поступил бы…
Я хорошенько тряхнул головой. Запустил пальцы в волосы, пускай те и перемазаны сажей. «Что же это я такое несу? Напасть на юную деву? С кинжалом?! Да ни в жизнь!» На поясе у меня висела фляжка с водой. Я сорвал её, откупорил, вылил в руку и плеснул себе на лицо. Затем – ещё раз. Влажной ладонью пригладил всклокоченные волосы. Остатки допил. Прохладная вода не принесла облегчения и не утолила жажды, но вернула мыслям хоть сколько-нибудь ясности.
«Нет, это не может быть правдой. Это не могло приключиться именно так! Тут нечто другое». Я вдохнул глубже. Выдохнул. Вытер с лица. Бросил пустую флягу себе под ноги и вновь глянул на разруху далеко позади. Они… так и остались там. Просто сожжённый дом. Не потушить уже никак, но и сильнее не сгорит. А ещё хорошо, что там не нашлось никого под обломками. Ни единой души.
От этого становилось легче, пускай и не так сильно, как хотелось. Но ничего другого у меня пока не оставалось, лишь бережно собирать крохи самообладания, вдыхая выветрившийся дым той жизни, которую кто-то сжёг. Я побрёл прочь. Без цели, просто, куда глядели глаза. Каждую мысль, что лезла мне в голову, я гнал, будто надоедливую муху. Жаждал покоя и тишины. Нуждался в них.
Шаг за шагом, я и сам не заметил, как вышел на дальнюю опушку. Высокие травы, властвующие здесь безраздельно, ныне изукрасились трещинами вытоптанных тропок. Следопыты гвардейские натоптали, не иначе; исходили всё вдоль и поперёк. Служба у них такая: разнюхивать, выведывать и подмечать. Но подметили ли они другое важное?
Тут-то меня кольнуло, и я поспешил к охотничьему домику, который неподалёку. Правда, его наверняка уже давно обнаружили и, как пить дать, всё там вверх дном перевернули. Беда, если оно и вправду так, но следовало взглянуть самому. И я поспешил.
Кто бы ни оказался повинен в этих разорениях, а охотничий домик он тоже попытался сжечь. Благо, огонь им побрезговал; сложно сказать, отчего так. Часть крыши прогорела, но внешние стены почти не тронуты. Но замок на двери сбит. Значит, тут и вправду уже побывали. В дверь я ввалился, едва не сорвав ту с закопчённых петель. Внутри никого.
– Эй! – крикнул я. – Есть кто живой?
Тишина. Не знаю, на что я надеялся. Голос в запустении, наверное, слушал. Тут царил бардак и до сих пор клубился дым, словно затушили совсем недавно. Всё из-за пушнины и заготовленного под засол мяса. Такое горело с неохотой, а затем долго тлело; а если пару-тройку дней без присмотра полежит, то испортится, и все труды по забою и разделке дичи насмарку.
«Пару-тройку дней… Значит, всё произошло незадолго после моего отъезда».
По хлипкому, скрипучему полу я прошёл в соседнюю комнатушку. Туда, где на стойках хранились секачи, рогатины и короткие копья. Кто не сведущ в охотничьем промысле, те нередко считают, что для хорошей добычи хватит и лука с арбалетом. Это отнюдь не так. Против волка или медведя какая-нибудь гвизарма сослужит добрую службу, а коль скоро вздумаешь пойти на вепря, то помни – кабанье копьё названо так отнюдь неспроста. Но сейчас вся стойка пустовала, как и кадки для стрел, как и вешалки с плащами и жилетами.
Я не знал, что на этот счёт думать. Да и едва ли мог думать хоть сколько-нибудь здраво в тот миг. Посмотрел, понял, что пропало всё оружие и вся амуниция, которую едва ли гвардейские для себя вынесли, да и вон вышел.
На улице к тому времени заморосил дождик. Меленько так, небо-то вполне чистое. Я глянул вверх, всмотрелся в облака и… признался себе, что осталось ещё только в одном удостовериться. В очень для меня сейчас важном. Вдохнул поглубже и шагнул за угол.
Лучше б не смотрел. Лучше бы того, что осталось, не видел.
Вся моя стойкость, все крохи самообладания, уверенности, где-то даже бахвальства, сорвались в глубочайшую пропасть, и я отчетливо услышал тот звон, с которым они разбились на дне. Налетел ветер, зашуршал травами, принёс новые свежести на своём хвосте; но тут же и сгинул, упорхнув дальше. Колосья и лес вдалеке, качнувшись, вытянулись, замолчали. Ритуальный никс-кхортемский каяк, над которым я трудился столько лет и которому совсем немного оставалось до завершения, валялся у моих ног, прогоревший по самое днище. Теперь не более чем головёшки, не каждая из которых и для растопки-то сгодится. Зрелище настолько невзрачное и презренное, что посади на него кота, брось их в воду, и зверь предпочтёт плыть сам, нежели спасаться на… этом. Я сжал кулак, хотел в сердцах садануть о стену – со всей силы, пусть хоть кожу сдерёт, хоть пальцы переломает! – однако ослабевшая моя рука просто опала, а вместе с ней растаял и гнев. Сейчас мне не хватило бы сил даже букашку раздавить. Нечего тут делать. Опустошённый, я побрёл прочь.
✧☽◯☾✧
Словно потерянный в чужой стране, я шёл вперёд, отмеряя свой путь нетвёрдым шагом. Не видел ничего и никого вокруг, смотрел лишь себе под ноги, ни на что прочее внимания не обращая.
Размышлял.
К тому моменту, как ноги привели меня обратно в деревню, отчаяние уже отступило; только тоска осталась со мной, поселившись, очевидно, надолго. Остановился я лишь когда выросла предо мной фигура благодетельного отца Славинсона, который, очевидно, долго меня разыскивал и вот наконец отыскал.
– Гайо пресветлый, Неро, мальчик мой, где ты пропадал?! Что с тобой приключилось?
Я поднял на него глаза. Хотел ответить, что всё хорошо и я уже в порядке, но вместо этого, не сумев сдержаться, упал священнику прямо в объятия и утопил лицо в складках его затёртой мантии.
– О святой отец! – взмолился я, вновь глотая горькие слезы. – Почему?! Ответь: почему так всё сложилось? Откуда это несчастье?!
– Ну-у, сыне, полноте. Случается. Сам знаешь, иногда жернова мелют мелко.
Я поднял голову, отстранился, усилием всей своей воли удержал новую влагу в глазах.
– Не помню, откуда строки, – пожаловался преподобному.
– Писание от Люция и Артея, седьмой стих, негодник ты эдакий. А помнится, говорил, что наизусть зубрил, – улыбнулся отче. – Будь ты моим учеником, и твои руки не знали бы отдыху от ударов лозы. Радуйся, что я тебе только друг.
Я… улыбнулся. Неожиданно для самого себя. Всё же осталось ещё место для радости.
– Во-от, так-то лучше, – продолжил отец Славинсон. – Пойдём, дружочек. Чует моё сердце, тебе не помешает привести свои мыслишки в порядок, а мне, божеской милостью, как раз удалось раздобыть нам немного мяты. Сейчас заварим – она успокаивает. Помнится, когда я был немногим старше тебя, то…
Отец Славинсон продолжил рассказывать о тех былых его деньках, где главными героями выступали разномастные отвары из мяты, творившие настоящие чудеса. А я шёл рядом и слушал. Простецкая болтовня, оказалось, помогала лучше жалости и сухих напутствий.
Заварка и впрямь оказалась хороша. Согревала руки, чуть горчила на языке, – сколько её там намешали? – а ещё неплохо прочищала голову. Гвардейцы разбили неподалёку от разорённой деревни лагерь, и уж не знаю, что отче наплёл коменданту, но и его, и меня вместе с ним приняли более чем радушно. Дозволили расположиться на полевой кухне у костра, брать воду и даже накладывать из общего котла.
Пока суть да дело, с горячей кружкой в руках и взглядом, застывшим на чьей-то неприличной надписи, нацарапанной на столе, я принялся копаться в собственных неуёмных домыслах. Собирал в одну кучу и тех недисциплинированных гвардейцев, и прибывшего чаандийца, и загадочную встречу благородных господ в библиотеке, и лишающую разума драконью книгу. И тот немаловажный факт, что книга эта оказалась похищена прямо на моих глазах. Так и эдак крутил я всю эту требуху перед мысленным взором, гадая, что с чем связано, и связано ли вообще?
И склонялся к тому, что всё это было чем угодно, но только не чередой обычных совпадений.
Один из гвардейцев – едва ли многим старше меня по виду, – подступил к отцу Славинсону и смиренно попросил его внимания. Объяснил, что ему, мол, весточка пришла, сын у него родился, и не лишне будет посоветоваться со святым человеком, каким именем наречь на первые подстрижены? Я слушал вполуха да отвар из кружки потягивал.