Андрей Капустин – Пламя в Парусах (страница 29)
– Нет, не слыхал, – с каменным лицом проговорил хозяин хаты, что для
– Двое, – ответил Ричард.
– Трое! – встрял Себастиан.
Хозяин удивлённо уставился на монаха. Затем, вопросительно, на Ричарда.
– М-да, – прицокнул Пекарь, утирая с лица. – Один момент, сейчас решим.
Сам закрыл перед хозяином дверь его же хаты, повернулся к Себастиану, вынул стилет из-за пояса, ухватил того за грудки и…
– У меня есть предложение! – выдал единым порывом монах, хотя на его лице и тени страха не таилось. – Де-ло-во-е. Вас всенепременно заинтересует!
– Чего? – выдохнул Пекарь.
– Мне нужно добраться до города, а затем – до драконьей святыни. Я, разумеется, заплачу. И немало! Но сперва, будь так любезен, вскрой-ка эту вещицу. Там как раз ваша оплата.
– Вскрыть? – всё так же недоверчиво вопросил Ричард. – А с чего это ты взял…
– Чутьё, – улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой монах и сунул Ричарду под самый нос богато украшенную шкатулку.
Ричард ослабил хватку. Вернул стилет за пояс.
– Ну-у, допустим… – проговорил, беря шкатулку в руки.
Провозился он с ней немало. Всё потому, что отмычек с собой не брал. Пришлось орудовать калёной спицей, выгнутым «как надо» рыболовным крючком и парой зубцов, отломанных от обычной вилки, – всем, что нашлось в хате рыболова. Впрочем, не беда, ибо Ричард и сам проникся интересом: замок не так прост, да и шкатулка выглядела дорого-богато. Пожалуй, этому странному монаху он мог бы оказать услугу-другую за одну лишь эту коробочку; а если внутри действительно хранилось что-то ценное, то на это следовало хотя бы взглянуть.
Пока Ричард возился, Себастиан сидел в лодке напротив него, беспрестанно что-то перебирая в пальцах и бормоча. Молился небось – монах всё-таки. Чаандиец оставался молчалив, хотя и у него на лице, при слове «оплата», зародился некий интерес. Ну а лодочник… таких обычно называли: нем как могила. Хороший люд, по таким сразу видно, что неболтливы и проблем не создают.
– Вот… зараза! Заело кажись. Ух! – Ричард надавил чуть сильнее, что-то лопнуло, и шкатулка отворилась настежь. – Готово, монах! Фу-у, пылища.
И впрямь из шкатулки, стоило её открыть, пахнуло смрадом, но Себастиан тотчас же руками всё это развеял. Лишь запах странный остался, как в дождливый день. Однако никто даже не чихнул.
Все трое заглянули в шкатулку. Там, в нише из синего атласа, лежало писчее перо исключительной работы. Настоящий шедевр даже на первый взгляд. Серебряное, с витиеватым долом для чернил, изысканным рубином посерёдке и оперением на удивление мягким, сделанным, по-видимому, всё из тех же серебряных нитей, но какому мастеру такое под силу? Сама вещица без проблем воображалась в руке не просто высокопоставленного клерка, но без малого Наместника! А уж от одной мысли, сколько монет можно за неё выручить, голова шла кругом.
– И ты хочешь сказать, – у Ричарда в глотке пересохло, – что пожалуешь нам эту диковинку за то, что мы тебя с одного края острова на другой доставим?
– Именно! – Себастиан вёл себя так, будто слов «ценность» и «деньги» для него не существовало. – Оно мне ещё понадобится для некоего дела, ну а после – вы станете его полноправными владельцами. Делите его, как вам заблагорассудится. Ну что, по рукам?
Такеда и Ричард переглянулись, будто уже сто лет в обед друг другу не только закадычные друзья, но и честные подельники. И неизвестно, как там чужеземец, но вот Пекарь-то сразу предположил, что где-то здесь загвоздка или подвох закрался… но в чём именно, пока не знал, а значит, придётся выяснять по ходу дела.
– По рукам, – ответил он и за себя, и за чаандийца, а тот и не думал перечить.
– Превосходно! – захлопал в ладоши Себастиан. – Вы об этом не пожалеете.
Глава третья
Монета на кончиках пальцев
Я хорошо помнил то время, – даже сам тот момент, – когда убедил отца устроить меня в военную академию. Я хотел стать солдатом, как и он сам; мечтал стать
От шести до десяти лет муштруют на егеря; набирают мальчишек и девиц из первородных, годков девяти-десяти, чаще знатных, но и простецов не реже, если хорошо себя показывают. Меня благодаря отцу взяли в одиннадцать, а после двух лет обучения вернули в семью. Вновь разгорелась смута. Никс-Кхортемские кланы, поговаривали, сызнова взялись за оружие: впали в немилость у правящих господ, жгли прибрежные селения, грабили торговые баржи, угоняли в неволю всех, кого выйдет захватить в разбойничьих набегах.
Вот только я-то знал, что враки всё это! Вовсе не разбоем живёт земля призрачного снега!
Вот только заяви об этом во всеуслышание, разве послушают? Меня, равно как и остальных юнцов, хотели отправить на границу. Там, дескать, закалка пойдёт быстрее. Ну и, разумеется, ни я, ни отец, ни уж тем более мама не желали, чтобы моя стрела – случайно либо же злонамеренно, – пролила хоть каплю кхортемской крови. Или и того хуже: от северянской хладокаленной стали пролилась бы моя собственная.
Мать надоумила, отец похлопотал, и вот меня вернули в семью, разорвав контракт и спалив его обрывки в жаровне. Помню я, – не сумел тогда сдержать слёз. Слёз радости и одновременно горя. Пришлось мне свыкаться, хотя военный быт я по-прежнему уважал. Уважал почти в той же мере, что и – как я про себя их называл, – своих кровных собратьев. Невзирая на то, из каких кланов и родов те происходили. Все северяне, кого мне довелось знавать лично, как на подбор были добрыми друзьями и верными товарищами.
И вот стою я сейчас меж сожжённых домов моей родной деревни, а гвардеец треплет меня за плечо и повторяет раз за разом, мол: да не переживай ты, парень, это всё северные дикари, но ныне-то они свои клыки знатно пообломали. Говорит: больше сюда не сунутся.
И что прикажете мне думать опосля этих слов? Что чувствовать?..
Я глазам своим поверить не мог. Да в общем-то и не верил! Смотрел на прогоревшие остовы, на закопчённые пепелища, а каждый раз, едва лишь моргая, видел за закрытыми веками целёхонькие хаты, как раньше. Будто наваждение какое. Сон наяву. Кошмар тогда уж.
Снова шагнул вперёд, но гвардеец одёрнул. Сжал моё плечо чуть сильнее. Велено ему не пускать меня в деревню, пока отец Славинсон не уладит с комендантом; а я сам до того потерян, что даже разозлиться на него как следует не мог.
Голова болела. Дышалось как-то с трудом. Дрожали руки. Время от времени со щёк я утирал слезы, но те катились без моего ведома, – это не я плакал, это они сами. В голове, словно камешки в банке, гремели предположения одно нелепее другого; а над всем этим довлеют слова моего прежнего наставника из военной академии, Сайруса Абендена, который говорил: «Беда всегда приходит не ко времени. Но вовсе не потому, что она такая сука. Просто ты в тот момент оказался к ней не готов». Во время моего обучения этот человек за мной вроде как приглядывал. То ли по просьбе отца, то ли чтобы из меня вышел толк, то ли по доброте душевной. Но он прав, как и всегда, – к такому я не готов.
Да и можно ли в принципе подготовиться к чему-то подобному? Едва ли.
Гвардейца, что удерживал и неумело меня успокаивал, окликнули.
– Слушаю, господин десятник, – отчеканил тот, не ослабляя хватки.
– Можешь пустить парня, это вопрос решённый. Пусть осмотрится.
– Так точно, господин десятник. Разрешите рассказать ему, что да как?
Молчание. То ли десятник кивнул, то ли головой покачал. Думаю, покачал.
– Так точно, господин десятник! – отсалютовал гвардеец, развернул меня к себе и опустился на колено. – Ну вот, парень, теперь всё по уставу. Ступай, сам на всё погляди. Особо там не копайся, а если чего найдёшь – не утаивай, а неси сюда. Всё понял?
Я кивнул, но, клянусь, сделал это просто чтобы меня уже пустили.
Гвардеец утёр с моих щёк свежие слезинки и слегка подтолкнул в сторону пепелищ. Даже не знаю, сдвинулся бы я иначе с места или так и остался стоять. Но уже после первых неуверенных шагов ноги сами понесли вперёд. Домой. По старой памяти я шёл по натоптанным тропинкам, хотя сейчас их никак не разглядеть. Трава повсюду пожухла от жара, а та, что нет, – почернела от копоти. Каждым шагом я тревожил облачка невесомой залы.
Дом. То, что осталось от него. Отец на своём веку выстроил богатое жилище, но теперь это лишь груда обломков. Не сильно-то больше, чем все прочие. Огонь всеяден. А ещё он ненасытен.
– Мама? – позвал я, незнамо зачем. – Папа?
Нет ответа. Разумеется, ведь некому отвечать. Вся деревня, за вычетом рыскающих всюду гвардейцев, пуста. Ни следов битвы, ни тел, ни уцелевших, ни свидетелей.
И никто не ответит, что здесь произошло на самом деле.
Несмело ступая, я прошёл глубже. Аккуратно, стараясь не тревожить царящую разруху, как если бы мог, словно по звериным следам, прочесть о всём приключившемся. Но – увы. Вокруг лишь горелое дерево, истлевшие ткани и припаленные разбитые миски и горшки. Едва ли смогут они поведать правду. Обогнув очередную торчащую, словно почерневшая кость, балку, я опустил ногу, и что-то хрустнуло под пятой. Осколок закопчённого оловянного зеркальца, заморского сувенира, что ещё от деда остался. Дрожащей рукой я поднял его, пальцем стёр нагар. В нём отразился юноша, несчастный и перепуганный, успевший где-то попачкать лицо в саже; а сажу ту прорезали всё те же следы недавних слёз; да сколько могут они литься сами собой?! Не сразу в отражении я признал себя.