Андрей Капустин – Пламя в Парусах (страница 27)
Капитан дезертиров, названный Слизликом Гейнцем, аж побагровел от сказанного. Однако ответить наёмнику так и не решился. Вместо этого он мстительным взором обвёл собравшуюся толпу, заглядывая в лица. Вот уж где мог не стесняться в выражениях.
– Ну, чего вылупились, собаки?! Радуйтесь, пока можете;
И стоило лишь изгвазданному его плащу скрыться впотьмах вслед за наёмником, как из тьмы этой загрохотало, застучало и залязгало нечто поистине монструозное. Будто чудище какое рычало и стальной пастью безудержно щёлкало. Не знаешь, чего и ожидать. Но вот лязги пошли на спад и вскорести обратились в не более чем неритмичный стальной скрежет. Вояки и кузнецы сразу признали это звучание: так скрежещут сочленения полного латного доспеха… правда скверно подогнанного или вконец измятого.
Селяне и контрабандисты приготовились. Никаких команд им уже не требовалось, строй они держали сами. Плечом к плечу с товарищем – оно как-то поспокойнее будет. И вот, из тьмы скального навеса показались первые фигуры. По пятеро, потом ещё по пятеро и ещё. Всего – двадцать; малый дворфийский шард. Штурмовой отряд суровых низкорослых бородачей. Мало кто из людей видел такой в деле. Но байки ходили самые разные.
– А
– Тихо ты! – шикнул на него Брут.
Хотя так-то вопрос более чем резонный. Какого хрена тут забыли дворфы? Ещё б придумать, как к ним подступиться, чтобы вежливо об этом спросить…
А шард тем временем вышел из тени скального навеса на свет божий и всё тем же боевым порядком двинулся вперёд. И чем ближе подступали воинствующие дворфы, чем отчётливее проступали в смоге коптящей смолы, тем сильнее холодились загривки тех, кто выстроился на их пути. Причин тому хватало.
– А ну стоять! – рыкнул Брут со всей, на какую способен, сталью в голосе, только бы лязг доспехов перекричать. – Если хотите драки, то хотя бы назовитесь!
Дворфы, все до единого, пропустили его слова мимо ушей с тем безразличием, как если бы не понимали языка или просто залили уши воском. Никто даже не моргнул. И тем не менее вовсе не эта их меланхолия пугала. Куда страшнее выглядела амуниция, ибо каждый бородач – хотя народец этот славился своими кузнецами, да и общей щепетильностью, – облачился в то, что иначе как рухлядью и не назовёшь. Стальные кирасы, проржавевшие и почерневшие, изобиловали грубыми, приколоченными кое-как заплатами из жести и обрезков металла. Драные и изъеденные перевязи ощетинились наконечниками калёных гвоздей заместо заклёпок, а стальная сетка из острых прутьев выполняла, видимо, роль кольчуги. Одним словом – с миру по нитке, но всё вместе – творение не то безумца, не то изувера! Тем не менее дворфы исправно двигались вперёд, сохраняя строй, хотя чем ближе подступали, тем отчётливее виднелись на них раны, оставленные такой скверной амуницией. Каждый шаг отмечался кровью. А вооружение и того хуже.
Даже чаандиец явно не знал, как к таким неприятелям подступаться.
– Проклятье, чтоб их… Назад! Все назад! – рявкнул Брут. – Строй не размыкать! За каждые их два шага вперёд отходим на шаг назад. Выманиваем на луки!
Хранить секретность едва ли имело смысл. Даже если дворфы и не понимали сказанного, всё поле боя усеяно стрелами что колосьями, – даже идиот заметит, даже слепец наткнётся. И тем не менее дворфы послушно шли. Неспешно громыхали вперёд, будто катящийся с предгорья валун. Валун, обвязанный кастрюлями, кольями и обломками клинков.
Одному из селян – подранку – не посчастливилось оступиться при очередном шаге назад. Он выпал из строя, и, хотя ему тотчас же подали руку, один из дворфов в латных рукавицах с зазубренными крючьями, приделанными на манер когтей, выпрыгнул из строя и упал прямо на него, крепко вцепившись несчастному в ноги. Придавил своим весом к земле и принялся терзать, что остальные аж отпрянули. Кто-то из числа контрабандистов опустил на плечо безумного бородача гвизарму, пропоров хлипкий поддоспешник и, судя по хрусту, раздробив ключицу, но дворф того даже и не заметил, и свою расправу прерывать не стал. А мгновением позже и вовсе впился в свою жертву ещё и зубами! Тут же и остальной шард подступил, и крики несчастного быстро стихли.
– Мать честная!.. – в ужасе выпалил кто-то. Имел на этот ужас полное право.
Тут, наконец, на головы безумных дворфов посыпались стрелы. Благо, шард еле полз, попасть по такой цели несложно. Каждая четвёртая – если не третья, – стрела находила брешь в сочленениях паршивых доспехов и разила плоть. И казалось, исход этого странного боя предрешён. Вот только…
Клятые дворфы обращали на стрелы внимания не больше, чем на слова!
– Мать честная! – повторил боцман дрожащим голосом. – Ш-что делать будем, Брут?!
А Брут и сам хотел бы знать ответ. К такому никакая служба и никакая война не могли подготовить. Да и на ходу не придумаешь; когда на тебя прёт закованный в окровавленное железо крепыш, которого торчащая из темечка стрела нисколько не беспокоит, – как-то совсем несподручно собираться с мыслями.
Поток стрел иссяк. У лучников они закончились. Лишь одного дворфа свалили.
– Брут! – крикнула с уступа Энилин, замахав руками. – Вон там! Смоляной бочонок, что в костре, попробуйте его!
Услышав это, бывший сотник с ходу смекнул, о чём речь. Хорошая идея. Коптящая в костре смола – тоже вполне грозное оружие.
– Держать строй, мужики, не дрейфить! Подайте краги и кто-нибудь со мной, да поживее!
Свой щит Брут передал сотоварищу, занявшему его место, ну а сам опрометью бросился к дальнему костерку. На ходу принял брошенные ему кузнечные краги и натянул их прямо поверх гвардейских перчаток. Те выдерживали жар кузнечного горна; хотелось бы верить, что и горящая смола им тоже окажется нипочём.
Подскочив к огню, Брут с сотоварищем на ощупь, – ибо копоть нещадно терзала глаза, – кое-как выудил один из занятых пламенем бочонков. Опалили себе лица, гарью надышались, да и руки жар своей лаской не обделил, но дело сделали. Поспешили обратно, а когда горячую поклажу стало уж совсем невмоготу держать, – с раскачки запустили смолу прямо в середину проклятущего шарда. Один из бородачей, по-видимому, совсем обезумел, ибо рубанул подлетающий бочонок секирой, развалив тот на ошмётки. Оттого-то горящая смола покрыла всех до единого, не пощадив ровным счётом никого. Такого уж ни одна пехтура не вытерпит.
Но вновь ни хрена! Как с гуся вода!
Смолой заляпало каждый доспех, она попала на лица и руки, воспламенила усы и бороды. И тем не менее дворфы не дрогнули и строя своего не сломали. Более того, даже и не помышляли о том, чтобы сбить с себя пламя или потушиться водой. Никто из них и рта своего не раскрыл, чтобы банально закричать от боли… В глазах несчастных, наблюдавших это, то оказались уже не дворфы, но мстительные духи, восставшие из глубин самой преисподней. Не ведающие покоя, а потому, очевидно, и смерти неподвластные.
Но ведь огонь пожирает всё! Должен же он рано или поздно совладать и с
Именно эта мысль билась о своды Ричардова черепа, прежде чем он осознал, что его трясут и треплют за грудки. Энилин он признал не сразу, после такого-то увиденного.
– Пекарь, мать твою! – кричала она. – У тебя осталась та алхимия?! Я видела второй флакон!
– Ал-химия… – пролепетал он не своим голосом. «Какая, к чёрту, алхимия, женщина, когда тут такое?! А-ах, в смысле,
Ричард потянулся к сумке и вытащил пузатый флакон и фиал поменьше. После того, что сотворила эта дрянь с теми дезертирами, он с радостью бы избавился от обеих ёмкостей, но… жаба душила. Целое состояние за них отдано; лучше уж выпить, чем просто выбросить. Хотя лучшего момента, чтобы пустить их на доброе дело, и не придумаешь. Хотя бы один.
– Чего ты медлишь, глупец, бросай скорее!!! – прикрикнула Энилин.
Он выбрал тот, что побольше. Размахнулся и зашвырнул флакон в пожираемый пламенем шард, пока дворфы не отошли слишком далеко и смоляной дым их не сокрыл. Поджигать не стал, ибо там и так всё горело.
– Бегите куда можете! – закричал Ричард, падая ниц и зажимая уши руками.
Хотя даже так он прекрасно слышал этот тошнотворный, выворачивающий всё нутро вверх тормашками то ли
А вот в ушах звенеть нескоро перестало. И оттого непонятно, стихло ли всё, или это ещё не конец и проклятые дворфы умудрились и после такого уцелеть?! Ричард не стал даже подниматься, а прям так подполз к краю, посмотреть. Ну он, конечно, наворотил дел, ничего не скажешь.