Андрей Каминский – Фантастический Калейдоскоп: Ктулху фхтагн! Том II (страница 56)
Странной штуки на столе не было. Комок оборотничьей шерсти в пасть, была же тут! Он осмотрелся. Щупальце лежало на стуле. Мрачновато поблёскивало.
– Во дела… – сгрузил еду на стол, недоверчиво покосился на беглеца.
Щупальце дёрнулось, покатилось и свалилось на пол. Не раздумывая, Дима схватил непонятную штуковину: он заплатил за неё сотню лавкрафтлей и расставаться с ней просто так не намерен.
Запикал будильник. Дима глянул на часы – ё-моё, пора на работу, почему не было первых двух сигналов? Он закинул бутерброды в рюкзак, туда же сунул неясную посылку: не оставлять же «его» без присмотра. Бахнул чаю и взвыл – кипяток! За стеной, у соседей, два писклявых голоска поддержали вой: «Ааууууу!», а из рюкзака мерзенько захихикало. Или почудилось?
Рабочий день проходил в штатном режиме: был получен заказ на большое количество спальных гробов для вампиров. В цеху стоял шум: пилили, шлифовали, строгали, сколачивали – работа кипела. На перекурах стандартные разговоры: лешие подняли цену за кубометр досок, Люциферыч рвёт и мечет, Иваныч вчера напился горькой-троллинной и гужбанил с ведьмами, мумии, Лёшке Лохматому из третьего, неделя до пенсии – надо бы скинуться на поляну… Ничего необычного, но случился один инцидент. В обеденный перерыв.
Дима шагал в раздевалку, он вспомнил про бутерброды: «Щас захомячим, перекурим, вот и обед». Внезапно раздавшийся визг выдернул из размышлений о целесообразности питания в столовке: цены на производственное хрючево не кусались, а вот продукция – иногда да.
В раздевалке верещали громко, истошно. Он ворвался внутрь и обомлел. Картина. Димин шкафчик нараспашку, рядом на полу его же рюкзак – открытый. Чуть поодаль – Иваныч: бледный, на заднице, орёт в голосину. Что орёт – не ясно, а вот почему – вполне. Иваныч с ужасом взирал на правую кисть, где не хватало указательного пальца: вместо него обрубок, и кровища хлещет. На полу кровь, на рюкзаке, на Иваныче. Какого фига?
Иваныч увидел Диму и запричитал:
– Эта мразь мне палец оттяпала!
– Какая мразь? Какой палец? – Про палец Дима добавил на автомате – ответ был очевидным.
– Та, что у тебя в рюкзаке сидит.
– Мразь тут только одна, и это – ты, раз по чужим вещам лазишь. Вали отсюда, крысюк.
Дима прошёл мимо Иваныча, не обращая внимание на бормотание: «Да я только поправить, на место положить…», поднял рюкзак, заглянул внутрь. Там, среди остатков колбасы и хлеба, сидело щупальце и с упоением жевало то кровоточащий палец, то бутерброд.
У «якобы ножа» появился маленький ротик с острыми клыками. Штуковина довольно урчала, слизывая фиолетовым языком свежую кровь и хлебные крошки. Почувствовав на себе пристальный взгляд, щупальце тихонько хихикнуло, облизнулось и заползло вглубь рюкзака.
– Да что ты такое? – только и смог выдохнуть Дима.
До вечера он ловил на себе заинтересованные взгляды других работников, пару раз прибегал в цех мастер, всё мялся, крутился, но так и не подошёл. Хвала мраку. Иваныча видно не было. Дима не знал, что может вырасти из обеденного случая: штраф, комиссия по технике безопасности, экспертиза на квазимагический или проклятый предмет, выговор, увольнение? А и фиг с ними. Прорвёмся.
Рабочий день закончился, и Дима заглянул к своему другу – завскладом рогатому Гене.
– Привет, Генка, удели минуточку. Баба нужна.
– Для жертвы? – Гена ухмыльнулся. – Слышал, там что-то у вас произошло…
– Ген, давай без всяких. Бабу для жертвоприношения и я погнал, жрать охота.
– Ну-у-у… – рогатый скривил недовольную мину, – есть одна, на списание. Визжащий вариант: таких уже больше не производят, в тренде модель «тихая милашка».
Генка, стуча копытами, потопал в недра склада, Дима вышагивал рядом. Вдоль стены стояли девушки для жертвоприношения – пышные формы, пустой взгляд, минимум одежды.
– Ген, мне визгов не надо. У соседа-оборотня – щенки: на любой крик воют. Такой скулёж поднимают, что не дай Барон Самеди. Бесшумную бы, а деньги с зарплаты пусть вычтут, чтоб им икнулось.
Он резко остановился: почудилось или нет? В откровенном декольте у одной из барышень шевельнулось что-то чёрное. Так и есть – из аппетитных полушарий выглядывало содержание утренней посылки. И облизывалось. Гадство.
– Вот эту беру, – он указал на ножки девушки, – обалденные.
И пока Гена одобрительно цокал языком, разглядывая девчачьи прелести, Дима ухитрился вытащить непослушный «якобы нож» и запихнуть в рюкзак. Вновь еле слышно хикнуло. У-у-у-у, стервец.
– Дружище, оформишь бумаги? За меня ляпни подпись: жуть как тороплюсь, – Дима глянул на Гену, подмигнул. – С меня причитается.
Гена нахмурил брови, пожевал губы:
– Иди уже. Чего-то ты нервный, да и выглядишь хреново.… даже рогатому разрешил подпись свою шарахнуть… – на лице Генки читалась крайняя степень удивления. – Только бабу самовывозом!
– Да-да, я сейчас её и заберу. Спасибо, друг, выручил.
Дима зашёл домой. Вместе с девушкой для жертвоприношения. Устало вздохнул, посмотрел на грязь в коридоре: эх, можно было и зомби впустить. Жало скорпикоры кому-нибудь в спину! Устал…
– А ты можешь прибраться, – с надеждой спросил он у спутницы. – Или ужин забабахать?
Молчавшая до этого момента барышня томно прикрыла глазки:
– Неа. Я – жертва. Могу попробовать сбежать. Надо?
– Точно нет, – Дима был не против побега, в любой другой день он с радостью бы сцапал грудастую красавицу, но надо было ещё подготовиться к Жертвоночи и что-нибудь сожрать. – Посиди пока на кухне.
Нормально поесть так и не удалось. Дима заучивал зубодробительную латынь, рисовал мелом круг призыва, привязывал девушку к столу в гостиной. Ближе к полуночи всё было готово.
Трясясь от голода и усталости, он выговорил последние слова призыва. В комнате потемнело, что-то отвратительно забулькало, соседи-оборотни взвыли, ощущая приход в этот мир кого-то могучего, страшного.
Посреди комнаты появилось Оно. Неописуемо ужасное, в обрамлении извивающихся щупалец, слюнявых пастей, клыкастых ртов, зло глядящих глаз.
– Здоров, смертный. Я – Владыка Ньярли, – проскрежетала одна пасть. – Ну у тебя и грязища. Одобряю. Давай ближе к финалочке: времени мало, сегодня много вызовов.
Дима взмахнул «якобы ножом», с этими приготовлениями так и не успел найти замену, и воткнул его в грудную клетку девушки. Барышня подмигнула, мол, молодец. Минут пять он остервенело резал, вскрывал, рвал – наконец извлёк сердце, с силой дёрнул: хрустнуло, чавкнуло. Измученный процедурой Дима начал произносить ритуальную фразу:
– Я приношу этот дар, о великий Владыка Ньярли…
– Постой-постой, что это у тебя в руке? – перебил хтонический гость. – Да это же мой Ужастик! Милый засранец, папочка уже везде тебя обыскался. Иди сюда, уродец. Папочка накормит тебя тёмными душами и почешет пузико.
«Якобы нож», торчащий из ещё бьющегося сердца, легко выскочил из ослабевших Диминых пальцев, брякнулся на пол и покатился в сторону неописуемого ужаса. Сердце продолжало сокращаться, выплёскивая кровь, оставляя багровую дорожку.
– Я принимаю жертву, смертный, – продолжил Ньярли. – Спасибо за Ужастика, признаюсь, я уже начал нервничать. Ну, бывай. Сегодня ещё столько дел, – в голосе Владыки послышалась усталость. – И… за возвращение моего малыша, я исполнил твоё желание. Всего мрачного.
Щупальца, пасти, глазищи постепенно растворились в воздухе, оставив после себя запах рвоты и тины. Напоследок что-то тихонько хихикнуло.
Дима плюхнулся прямо на пол. Это что сейчас было? Отвратное завершение мерзкого дня? Очуметь. И какое ещё желание? Что за бред? Позади раздался лёгкий вздох, Дима обернулся – на него смотрела синими глазами барышня с огромной дырой в груди, без сердца. Она приоткрыла пухлые губы и пролепетала:
– Может, развяжешь меня, милый? Ты очень устал, сходи, прими душ, а я пока ужин приготовлю.
Виват король
Вадим Вербицкий
Трущобы Нагаты являют глазу не самое приятное зрелище. Сложно представить, чтобы жителю благополучных районов взбрело в голову оказаться здесь даже в дневное время суток. Меж тем я пришел сюда отнюдь не из пустого любопытства. Я всегда старательно избегал подобных неблагоприятных мест
О заклинателе духов я узнал из случайной беседы от одного своего старого знакомого, который услышал о нем от кого-то еще. Вероятно, так и расползлись в свое время слухи о господине К., и негромкая молва о нем разлетелась по всему Кобе, обрастая странными подробностями.
Я все еще сомневался относительно своего намерения и прежде, чем приблизиться к двери, успел дважды обойти вокруг скособоченного почерневшего строения, раздумывая, верно ли я поступаю. К тому моменту его густо поросший сорняками участок, что некогда именовался лужайкой, зарделся в лучах заходящего солнца, а маленькое западное окно ярко пылало, отражая багряный закат.
Жилище господина К. располагалось на отшибе Нагаты, где уже кончались трущобы, и между низкими покатыми холмами пролегала заброшенная железнодорожная ветка, за которой простирался только серый пустырь, обнесенный на горизонте едва ли не сплошным рядом промышленных труб.
Преодолев последние сомнения, я взошел на одряхлевшее крыльцо, постучался в дверь и через некоторое время услышал шаркающие шаги хозяина. Дверь медленно открылась, и в проеме показался мужчина лет сорока пяти, щуплого сложения и высокого роста. На нём плохо сидел сюртук – явно ему не в пору, застегнутый на единственную нижнюю пуговицу. Смерив меня угрюмым взглядом и не проронив ни единого слова, он лишь одним скупым небрежным жестом дал понять, что мне позволено войти в его дом.