Андрей Каминский – Фантастический Калейдоскоп: Ктулху фхтагн! Том I (страница 32)
На улице кто-то закричал. Грохнул выстрел, и криков стало больше. Андрей слышал это сквозь заложившую уши воду, уже не сопротивляясь и проваливаясь в небытие.
***
По подмерзшей дорожной грязи на четвереньках полз ребенок. Петр стоял с ружьем у детского сада, где сегодня собрали женщин, и не мог заставить себя поднять оружие. Малыш смотрел на землю, тараня холодный мир светлой головкой.
Морзверобои из кооператива, вместе с Петром сторожащие детский сад, попятились.
В свете качающихся на ветру фонарей наискось падал мокрый снег. На мальчике он не таял.
– Смотрите…
У магазина, со стороны моря, появился голый толстый мужчина. Бледное пузо свисало и билось о бедра. Тимур-вертолетчик. Ушел этой ночью. За ним брела старуха Клава Никифоровна, медсестра из школы. Оплывшая, отекшая, с гривой седых всклокоченных волос.
– Бейте в голову. Бейте в голову! – закричал Игорек, самый молодой из морзверобоев. Он учился в ПТУ в Лаврентия и вернулся в родной поселок после отчисления. – Это зомби! Бейте!
Он выстрелил первым. Следом загрохотали ружья остальных. Целились, как и было сказано, в голову. Но никто будто бы и не попал. Ни Игорь, ни самый меткий в Уэлене стрелок – старый Михаил Вуквукай. Последний с невозмутимым видом расстрелял весь магазин своего «СКС». У головы Тимура-вертолетчика вспыхивали водяные всплески, толстяк кивал в такт выстрелам, но так и не остановился.
Петр все смотрел на малыша, ползущего по улице. Ребенок перебирал руками и ногами, не поднимая головы, не меняя темпа. В холодном Уэлене стало еще холоднее. Его сын мог бы быть сейчас таким же. Если бы не выкидыш у Леры.
– Что это такое, что это? – закричал кто-то.
Вуквукай сменил магазин, вскинул карабин. Выстрелил, выстрелил, выстрелил. Он бил как учил отец, которому передал знания дед, узнавший о мастерстве охоты от прадеда. Свинец находил суставы, сердце, глаза, но вертолетчик лишь покачивался и шел дальше.
– В дом, – сказал кто-то. – Уходим.
Ребенок, наконец, поднял голову. Белое лицо с обвисшими щеками и набравшими воды нижними веками. Петр сделал шаг назад. Заскрипела калитка от забора, окружающего детский сад. Вуквукай все стрелял, и с каждым выстрелом лишь зверел от тщетности усилий.
Стервенеющего охотника затащили во внутренний дворик. Калитку заблокировали. Вуквукай обмяк, опустил руки. Когда Тимур-вертолетчик подошел к забору из рабицы, старик плюнул в него. Толстяк же сделал шаг вперед. Сетка натянулась и утонула в разбухшем от воды теле. Старуха, шедшая с ним, тоже навалилась на забор, и металл не удержал ее. Мертвецы прошли рабицу насквозь, словно жидкие роботы из старого фильма. Заорал, а затем резко забулькал Игорек. Петр увидел, как прыгнул на парнишку ребенок Марии и вцепился ему в лицо. Кто-то пытался оторвать малыша, но руки проходили сквозь мертвое тело.
– Это вода. Они вода!
– В дом, в дом!
Петр, наконец, поднял ружье и выстрелил. Прямо в голову Игорьку. Тот застыл, успокоившись, а ребенок поднял лицо к стрелку. Равнодушное, белое лицо утопленника, вокруг которого в невидимом водяном коконе плыли кляксы крови.
На Петра навалился Тимур, обнял, и в глаза хлынула соленая вода; морской яд обжег легкие. В заложенных ушах кто-то голосил, трещали далекие выстрелы. Под весом вертолетчика колени Петра подогнулись, и он упал на землю, кашляя и выблевывая холодную воду, которой некуда было выходить. Глаза пучились, горло рвало, тело каменело.
А потом пришел покой.
***
Мобильный телефон лежал возле шипящей помехами радиостанции. Лера включила экранчик и убедилась, что связи так и нет, наверное, уже в пятый раз за последние десять минут.
– Частишь, – сказал Михаил Вуквукай.
Чукча сидел у обогревателя и чистил оружие. Головы он не поднимал – угадал по жестам.
– Частю, – согласилась Лера.
Папироса в уголке рта качнулась в ритм слогам. От дыма слезились глаза. Табак убивал ее, несомненно, но сражаться с пагубным пристрастием Лера не могла. И не хотела. Пряталась от мужа, как девчонка в школе. Да, о ее тайне знал весь Уэлен, но никто не осмелился донести Петру. Знали его тяжелый характер. Боялись, что суровый морзверолов мог сделать с женой.
Сердце заныло. Вуквукай рассказал ей о том, что случилось во дворе. Он всем рассказал. И она, почему-то, почувствовала облегчение. Люди подходили, обнимали, говорили теплые слова, а Лера представляла себе, как теперь спокойно закуривает. Без оглядки.
Она затянулась покрепче. Так, чтобы сдавило горло. Выпустила клуб дыма, как героиня хорошего, правильного фильма. Будто не статистка с сиськами и поцелуем в финале, а сильная, независимая женщина, с личной драмой, с трагедией. Не курица, которую вечно топчет муж.
Окно, напротив которого она сидела, выходило на море. Но сейчас она не видела ничего, кроме косого снегопада под яркими фонарями и забора детского сада, в котором сейчас было очень тесно. Лев Васильевич собрал здесь под сотню человек. Еще одну группу расселили в школе, но многие остались в своих домах да квартирах. Не верили, что все серьезно. Все про вездеход вспоминали.
Если завтра помощь не придет, значит… Лера потерла переносицу, уходя от мысли.
Вышедшие из моря бродили вокруг сада, упирались в стены, обнимали их и отходили. Мертвые лица тянулись к свету в окнах. Мертвые руки ласкали свежую краску. Лера помнила, как заказывала ее и как банки разгружали с баржи.
Она щелкнула мобильным. Связи нет. Радио шипело на всех волнах. Она посмотрела на часы.
Обе стрелки уперлись в цифру двенадцать.
– Кто-нибудь ходил к погранцам? – спросила Лера. – У них аппаратура должна быть лучше. Может, у них есть связь? Вообще сразу надо было к ним идти!
Ей никто не ответил, и она обернулась
– Михаил Алелэкович?
Вуквукай сидел на стуле, вытянувшись псом, учуявшим вкуснятину. Локоть его резко дернулся. Заплясала нога. Карабин грохнулся на пол и зазвенел рассыпавшимися деталями.
– Михаил Алелэкович? – тихо спросила Лера.
Мужчина содрогнулся. Встал, пританцовывая. Невозмутимое морщинистое лицо чукчи побелело.
– Что с вами?
Охотник ринулся вперед, оттолкнул Леру в сторону и вскарабкался на стол. Сбросил рацию, телефон и рванул раму на себя. В комнату ударил снег и холод, заревело море, а чукча прыгнул вниз, со второго этажа. Внизу под телом охотника заскрипела рабица.
Лера захлопнула окно и очистила стол от налетевшего снега. Села обратно, отыскала в кармане пачку папирос. Еле закурила – руки трясло так, что не получалось угнаться за огоньком зажигалки.
Внизу кричали женщины.
Радар пищал. Как в «Чужих». В зеленом мониторе вращалась развертка дальности, и когда она накатывалась на спрятанные в матовом море «огоньки» – те вспыхивали и попискивали. Сегодня их было уже пять. Пять объектов в акватории Берингова пролива. Каждый размером с корабль.
Может быть, там и правда что-то есть?
Сержант Ефремов глотнул из фляги, глянул на камеры. Эта, из поселка, опять пришла. Девушка с напускным видом курила папиросу, стоя у входа в казарму. Картинно. Будто из героического фильма. Обычно она заглядывала в окно, пробовала ручку двери и уходила восвояси. Но не сегодня. Девушка отбросила окурок и прикладом ружья выбила стекло. Сунула руку внутрь, чтобы отпереть замок.
Ефремов безучастно проверил эфир. С большой земли тишина, как и раньше. Он оправил куртку, проверил оружие. Вышел в тамбур.
Нарушительницу сержант нашел в радиорубке. Она увлеченно возилась с аппаратурой. Когда пограничник встал на пороге, то девушка потянулась было к ружью, но остановилась. Улыбнулась неуверенно.
– Ой, – сказала она. – Ой… Я не знала, что кто-то остался.
Сержант посмотрел на рацию, у которой дежурил тогда, пару недель назад. В ушах опять захрипел истеричный голос капитана:
«Мы не должны были открывать огонь. Не должны были! Они уходят в море. Они все уходят в море. Я не могу их остановить».
Пауза и пустое:
«Что мы наделали…»
Сержант выстрелил девушке в лицо. Затем вернулся в комнату отдыха и какое-то время читал засаленную книгу Бушкова «Охота на Пиранью». Когда прозвенел будильник, Ефремов пошёл в кухню. Съел сухпаек, запил его. Сверился с часами, отправился в тесную туалетную комнату, где тщательно почистил зубы, вглядываясь в свое сумрачное отражение. Высморкался. Вышел в коридор с потрескивающими люминесцентными лампами. Дошел до «помещения внутренней изоляции».
Остановился, повозился с ключами. Долго, с наслаждением от неторопливости, искал нужный и, наконец, вставил его в замок. Щелчок. Тяжелая дверь поползла в сторону. Ефремов включил свет. Пахло потом, нечистотами и чем-то склизким, холодным. Он тщательно запер за собой дверь. Ключи убрал в сейф. Сбросил код. Поставил новый. Записал его на бумажке. Бумажку положил под койку.
На полу, накрытые плащ-палаткой, лежали его товарищи. Четверо. Вахта. Все, кто остались на базе на время пограничного рейда. Он отбросил тяжелый плащ в сторону, посмотрел на серые лица.
Иващенко и Харламов сошли с ума в первую же ночь. Их трясло, крутило. Иващенко скреб дверь, как ополоумевший мартовский кот. Харламов выбил стекло в окне, но не смог протиснуться сквозь решетку. Утром оба успокоились. Лежали – один у дверей, другой у окна – тяжело дышали. Немигающие глаза запали глубоко-глубоко и видели что-то такое, от чего на затылке сержанта ежиком поднимались волосы.