Андрей Каминский – Фантастический Калейдоскоп: Ктулху фхтагн! Том I (страница 33)
Пока он, Скоролапов и Варляй перетаскивали тела в помещение изолятора – сержант четко осознал, что за пределами казармы всё изменилось. Старый мир ушел. Кто явился ему на смену – Ефремов знать не хотел.
– Капитан приказал оставаться на месте, – соврал он сослуживцам. – Командование беру на себя.
Спорить с ним никто не стал.
Через два дня к скребунам присоединился Скоролапов. А еще через три посерел Варляй. Ефремов переехал в помещение изолятора, понимая, что безумие доберется и до него. Он слышал попытки гражданских связаться хоть с кем-нибудь по радиосвязи. Им никто не отвечал. Даже в КВ-диапазоне царил только белый шум.
Однако Ефремов внимательно слушал женский голос, запрашивающий о помощи. Монотонный, уставший. Девушка говорила про море. Говорила о том, что ушедшие возвращаются. Что их нельзя убить, что нужно просто прятаться. Что никто не знает, почему это происходит, но, пожалуйста, держитесь в зданиях, держитесь группами, постарайтесь найти укрытие с надежными запорами. Уэлен вызывает кого-нибудь. Пожалуйста. Ответьте!
Сержант молчал. Так же, как молчали его соратники по ночам, когда выползали из-под плащ-палатки и толкались у запертой двери.
Он понимал, что рано или поздно наступит и его очередь. Потому каждый вечер и менял код в сейфе, запирая себя в изоляторе. Оставаясь в «укрытии с надежными запорами».
Ефремов улыбнулся. Затем накрыл тела плащ-палаткой, выключил свет и лег на койку. Закрыл глаза. Море их не получит. Как и ту дурочку, спасенную им в радиорубке.
Волны позвали его ровно в полночь. Он соскочил с кровати, раскидал вяло скребущихся товарищей, и замолотил по стальной преграде кулаками. Не чувствуя боли, не чувствуя страха.
Желая только лишь добраться до воды.
Днем они не появлялись. Приходили с ночным приливом и уходили с отливом. Бродили по поселку, будто бы еще помнили жизнь до того, как их призвало море. Бывшие уэленцы забирались в брошенные дома, толпились у светящихся окон школы и сада, а к рассвету возвращались назад, в воду. Молчаливые белолицые граждане умирающего поселка. Ночная смена.
Вездеход, отправленный в Лаврентия, уже никто не ждал. Равно как и помощи.
Погода так и не менялась: шторма да ветра. Один вельбот пытался уйти в море, чтобы добраться до Лаврентия, но Олег видел, как его разбило о скалы в паре километров от поселка. Команду он не нашел.
Каждое утро Олег уходил из Уэлена, находя успокоение в тундре. Садился на квадроцикл, цеплял запасную канистру и отправлялся куда глаза глядят. Но поближе к морю. Стоило направить машину чуть в сторону – накатывала необъяснимая и неодолимая тревога, руки сами поворачивали руль назад, к проливу. Олег не сопротивлялся. Главное оказаться за пределами поселка, где можно притвориться, будто все в мире осталось таким же, каким было всегда.
Хотя внутри зарождалась мысль: если взять несколько канистр с топливом, то, чем черт не шутит, может и до Лаврентии доедет? Все полезнее, чем ждать своей очереди отправиться в море.
Сегодня Олег решил отправиться чуть дальше, чем обычно. И тарахтящий в тишине тундры квадроцикл довез путешественника до Наукана, заброшенного эскимосского поселка.
На гряде застыл вездеход пограничников. Двери броневика были распахнуты, брюхо пустое. В кабине на пассажирском сидении гнил труп в камуфляже с погонами капитана. Дыра в виске почернела.
Туман развеялся, сполз с крутых пожухлых берегов. Из дымки проступили челюсти китов, торчащие из земли, да брошенные деревянные дома эскимосов. Хмарь откатилась в море. А то бурлило, кидалось брызгами. Олег заметил тянущееся от берега в море пятно. Дождался, пока туман не развеется, и поднял к глазам бинокль.
На волнах болтался огромный бледный пузырь. Олег протер уставшие глаза и вместо того чтобы вернуться к квадроциклу, пошел вниз. Остановился через несколько метров, уставился на пятно в бинокль. Медуза. Огромная. С хороший авианосец. Длинные соплевидные щупальца переплелись у прибрежного курумника. Воняло гнильем с примесью пластика.
Стрелянные гильзы стали попадаться еще в ста метрах от вездехода. Он спускался, слушая их позвякивание под ногами. Озирался. Пустые рожки. Каска. Расколотая рация на камнях. Автомат. Сапог.
Олег остановился, вновь посмотрел в бинокль на медузу. И только теперь разглядел в слизи дохлой твари несколько трупов в камуфляже. По спине пробежались колючие лапки холодного паука.
Очнулся он уже наверху. Завел квадроцикл и рванул по серо-красной тундре в Уэлен. Не оглядываясь.
Утром к берегу принесло разбухший труп негра в военной форме. Море аккуратно выложило добычу на гальку и отступило. На нашивке на английском было написано: «U.S. Customs and Border Protection». Весть моментально разлетелась по Уэлену. До границы с США было всего сто километров. Этот мертвец сказал оставшимся жителям поселка гораздо больше, чем бредни повесившегося два дня назад Олега. Медузы не медузы, а раз это добралось до соседнего континента – значит, старого мира больше нет.
Лев Васильевич первую неделю с начала Божьего Бинго еще пытался удержать поселок в старом ритме. Организовывал раздачу провианта, руководил возведением защиты от ночных гостей. Дежурил у рации вместе с Лерой, общался с людьми. Решал вопросы с электричеством, с порядком, с медициной. Разбирал жалобы. Собирал, для поддержки, жителей у здания администрации.
Эти встречи придавали ему сил. Но чего-то в них не хватало, и Лев Васильевич перенес собрания к церквушке, опустевшей на девятый день исхода.
Потом речи сами собой переродились в молитвы. И теперь вместо обреченных, волчьих, усталых взглядов на него были устремлены совсем иные взоры. Те люди, кто не бросил за четыре недели эти собрания, теперь проводили их, стоя на коленях. Слушали пастыря, кивали и повторяли за ним. Пятнадцать человек. Почти четверть оставшегося населения Уэлена. Они даже жили теперь отдельно, мрачно глядя на всех, кто игнорирует ежедневные молитвы. И никогда не удерживали тех, кого призывало море. Потому что только грешные души уходили в пучину. Только там грехи можно было смыть.
– Звери выйдут на берег! – сказал Лев Васильевич.
В его комнате на двери висел календарь. Каждое утро глава администрации узнавал, кто ушел в море или же попытался уйти, затем шел в администрацию, поднимал перепись населения, находил цифры. Удостоверялся, что теория верна и возвращался домой. Обводил кружочком новый день смерти. Долго, очень долго смотрел на оставшиеся цифры Божьего Бинго.
Сегодня их было три. Седьмое. Двадцать третье. И день рождения Льва Васильевича – четырнадцатое. Хотелось выть от отчаянья.
– на берег… – продолжала толпа.
– Потому что мы все – звери. И для каждого настанет последний день!
– последний день…
– Каждого призовет море, чтобы очистить. Но спасутся лишь те души, кто узрел Господа в себе.
– узрел Господа…
– Лишь те, кто узрел Господа – останутся под водой!
– под водой…
– Вы себя со стороны видели? – не выдержал старый морзверолов Иннокентий. Он стоял чуть в стороне, скрестив на груди руки, и презрительно щурился. Лев Васильевич вздрогнул от неожиданных слов. Вонзил в старика взгляд поголубевших глаз. – Херова секта прямо. Я сюда ходил с людьми поговорить. А сейчас что-то вижу и не осталось тут их. Одни фанатики. Какие, вашу мать, узревшие Господа? Смиритесь. Все сдохнем. Умрите с честью!
Кто-то из обратившихся в новую веру поднялся с колен.
– С честью? – сказал Юра Иванов. Лев помнил его. Хулиган и пьяница, рожденный, как и Лев – четырнадцатого. – Так говорит безбожник-сквернослов?
– Да иди ты на хер, – ответил Иннокентий. – Чист я перед Богом. Простит он меня за это. А вот вас – нет. Это море! Всего лишь море!
Люди вставали, и лица их кривились от ярости на святотатство. Лев Васильевич молчал. Сердце скручивалось в спираль. Губы задрожали. Когда он говорил о боге, то нутро крутило не так больно. Лев Васильевич даже ненадолго забывал о смерти, о том, что каждый вечер может быть последним.
Слова старика вновь вернули его к страху. Лев Васильевич закрыл глаза, сдерживаясь от того, чтобы не завыть.
– Закрой рот, сука, – сказал Иннокентию один из морзвероловов. Наморщил нос, как атакующая собака. – Закрой рот.
– Саша?! – удивился старик.
– Он нужен морю, – сказал Юра. – Оно очистит его!
Иннокентий опешил. Его подхватили за руки, потащили к берегу. Старик попытался вырваться, попытался закричать, но рот ему заткнула мозолистая ладонь Сашки. Молодой морзверолов держал старшего товарища под водой, пока тот не затих.
Лев Васильевич молчал, наблюдая за этим. Пальцы, сжимающие крест, болели. Сердце ныло.
– Море все смоет, – сказал Саша. Труп Иннокентия покачивался на волне рядом с ним. Молодой морзверолов смотрел на воду. – Все очистит. Мы ж оттуда все пришли.
Он беззубо улыбнулся.
– Эволюция, мать её.
Всех, кто пытался уйти ночью, и кого удалось остановить, определяли в физкультурный зал. Ночью его запирали, а дверь задвигали шкафом. Каждое утро шкаф отодвигали, растаскивали сухие, сереющие тела и заносили новые.
День за днем. День за днем. Каждый раз Ирочка ждала, что не проснется. Несколько ночей и вовсе не могла уснуть, даже когда выпадала не ее смена.