Андрей Каминский – Фантастический Калейдоскоп: Ктулху фхтагн! Том I (страница 31)
Максим еще раз посмотрел на то, что заставило его замереть. Присел, коснувшись пальцем отпечатка крошечной ладошки. Покосился в сторону воды.
Здесь прополз ребенок. На четвереньках. Даже след от провисшего подгузника остался. А в таком возрасте в Уэлене был только один малыш. Сын Марии Николаевны, из администрации. И след вел как раз от ее домика. Максиму показалось, что его ноги стали тонкими-тонкими и вот-вот подломятся.
Полгода назад мальчишку и счастливую мать привезли на вертолете из Лаврентия. Весь поселок гулял. Праздновал пятницу тринадцатого. День рождения нового уэленца. Тимур-вертолетчик все кричал, что тринадцатого рождаются только счастливые люди. Он знал об этом, так как тоже родился в «правильное» число месяца.
Море облизывало берег, поднимаясь все выше. Вдали, у кооператива, монотонно лаяла собака. Максим медленно поднял взгляд на черные воды. Море стало другим. Ветер кинул в лицо соленые брызги.
Если сейчас дойти до кооператива и угнать у них вездеход, то уже к вечеру можно добраться до Лаврентия. Оттуда, если повезет с погодой, самолетом в Анадырь и подальше от моря. И вообще от любой воды.
Максим шумно выдохнул и, понукая онемевшее тело, пошел по следам проползшего здесь ребенка. К дому Марии. В груди, в горле застряло по камню. Сердце билось с перебоями, с покалываниями.
Окно коттеджа было открыто нараспашку. Ветер трепал занавески. Максим обошел аккуратный домик, из тех, что построили после двухтысячных, поднялся на крыльцо и постучал. А затем все никак не мог оторвать взгляда от костяшек пальцев, разбитых в кровь о дверь. Там, во внешнем мире заспанный вопрос Марии «кто там?» превращался в жуткий вой отчаянья, а он все стоял и пялился на окровавленную руку.
***
Снег таял. Вездеход рвал траками плоть тундры. Бледную желто-зеленую долину с далекими белыми сопками затягивало облаками. Двигатель ревел, люди в железном брюхе покачивались в такт движения. Когда они только выехали из Уэлена, то еще разговаривали.
Старший, Николай, все советовал держаться разбитого тракта, Максим кивал, будто бы никогда не ездил в Лаврентию, и цеплялся за руль так крепко, что на бинтах, в районе костяшек, проступили кровавые пятна. Тамму, чукча из косторезной, прилип к стеклу и смотрел на Уэлен, и на провожающую его Гаунаут. Она едва шевелила пальчиками, прощаясь, и толпа односельчан вокруг теряла фокус, размывалась, подчеркивая красоту жены.
То было час назад. Сейчас костерез вцепился руками в колени, лихорадочно моргал, да мотал головой. Морщился. Николай откинулся на своем сидении и тоже подергивался. Максим быстро-быстро дергал ногой, словно его одолел припадок. Но все молчали. Вездеход полз в тумане тундры, фары рвали молочное полотно. Куда они едут? Зачем? Нужно вернуться к морю. Чем дальше они от него уходят, тем хуже будет. Впереди только смерть. Только смерть. Тамму покачивался на месте, когда Николай вдруг крикнул:
– Стой! Стой!
Машина резко остановилась, будто бы Максим ждал команды, и Тамму радостно заулыбался. Назад. Они поедут назад.
– Нам нельзя туда. Нельзя. Надо возвращаться, – сказал Николай.
Он сполз с пассажирского кресла, но его оттолкнул Максим. Парень с разбитой рукой просочился к двери и выпрыгнул в тундру.
– Надо возвращаться, – повторил Николай, с пыхтением поднялся и тоже шагнул наружу. – Мы должны идти, – сказал он из тумана.
Тамму смотрел вслед товарищам, подергивая головой. Что-то было не так. Он понимал, что должен бежать следом. Должен бросить вездеход и спешить к морю. Но вдруг снова увидел пальчики Гаунаут.
В салоне сочно пахло отсыревшей тундрой.
– Коля! Макс! – закричал в туман Тамму.
Высунулся в дверь, уперся руками в проем. Пошатнулся, вытаскивая себя из железного брюха, но едва нога оторвалась от пола машины – дернулся обратно. Лицо Ганаут изменилось. Она мотала головой в испуге.
– Но я должен идти к морю… – проскулил Тамму.
Ганаут еще раз мотнула головой. Он захлопнул дверь вездехода. Жена верила, что Тамму приведет помощь из Лаврентия. Нельзя ее подводить.
И кто-то еще ждал их… Кто-то еще!
Тамму зарычал, разрывая наполняющий голову туман. Прикусил губу, чтобы прийти в себя. Что он тут делает?!
– А-а-а-а-а! – взвыл чукча, отвесив себе оплеуху.
Из памяти проступил длинный кабинет. Портрет какого-то президента на стене. Лев Васильевич в кресле. Да, он отправил их. Он сказал ехать.
Тамму вцепился в образ, вытаскивая воспоминания как засохшую козявку из носа. Нет связи. Нет сети. Пропало семнадцать человек.
Картинка сформировывалась. Из пустоты, кроме булькающего Льва Васильевича, проступило две фигуры. Николай, начальник кооператива, и Максим – водитель вездехода.
Глава администрации что-то говорил. Но уши как водой залило. Проступали обрывки предложений. Семнадцать человек. Гарнизон пограничников пуст. Заперт. Шторм. Умер. Тамму мялся тогда, чувствуя себя не в своей тарелке. Он впервые видел кабинет главы администрации.
Память выудила список на столе Льва Васильевича. Имена и фамилии тех, кто ушел ночью в море. Колонка загибалась чуть вправо, буквы, выведенные синей ручкой, расплывались, переходили в цифры. 13.01.56, 13.06.78, 13.08.2019…
Лев Васильевич выделил каждую чертову цифру кружочком. Поймав взгляд Тамму, глава Уэлена перевернул листок бумаги чистой стороной наверх. Посмотрел на Николая:
«Придумай, что-нибудь».
Тот деловито кивнул.
«Полицию, ФСБ, СЭС, что угодно… Я не знаю, что делать», – поник глава администрации, рассеянный взгляд коснулся окна, за котором по заливу сновали вельботы с морзвероловами.
С самого раннего утра бригады искали тела ушедших.
«Пусть гонят сюда технику, вывозят людей», – добавил Лев Васильевич. – «И поторопитесь».
Рука дернулась, тело, будто током прошибло, и воспоминания развеялись. Тамму плюхнулся на сидение водителя, хотя хотелось открыть дверь и бежать по следам траков назад, домой. К морю. Он надавил клаксон, и сирена прорвала рыхлую плоть тумана. Пальцы дрожали, ноги выплясывали, и из груди рвался то ли сип, то ли рык.
Тамму утопил педаль газа, и вездеход взревел, очнувшись. Железная машина поползла по тундре дальше. Поползла медленно, уверенно. Чукча морщился. Что-то влезало ему в голову. Что-то копалось в мыслях холодными щупальцами, и Лев Васильевич уже не выглядел потерянным. Он держал обе руки на плечах Тамму и говорил ему:
«Возвращайся. Быстрее. Мы принадлежим морю. Ты ушел слишком далеко».
Тамму не мог вспомнить, было ли это на самом деле, или же нет. Шепча молитву, он придавил педаль газа домкратом, вцепился ватными ладонями в руль. Пальчики Ганаут уже не прощались. Они манили.
«Возвращайся», – шептали ее губы.
Потерявший управление вездеход рухнул в озеро Коолен через два часа.
Чукча-косторез в тот момент царапал ногтями заднюю дверь. Он никак не мог найти ручку, но знал, что именно здесь море ближе.
Ледяная вода его успокоила.
Алексей проснулся от холода. Повернулся на бок, чтобы обнять жену. Слепо хлопнул рукой по пустой половине кровати. И вспомнил вчерашний день. Суету поселка. Чувство пустоты, когда утром обнаружил, что супруга ушла в море в числе других.
Вспомнил полдня на вельботе, вспомнил поиски тел. Вспомнил полдня мучительного вопроса – зачем Марта ушла, что могло обидеть ее, задеть? Соратники строили версии, одна другой страшнее, но Алексей их не слушал. Ночь принесла горе в семнадцать семей, но беды остальных это чужие беды. Свое несчастье несет гораздо больше боли. Остальные ушли – и ладно. Но почему так поступила Марта?!
Алексей отупел от этой мысли, потеряв связь с реальностью. Ветер бился о штормовку, глаза болели от монитора эхолота. Пусто. Дно залива опустело. Ушла даже рыба.
Потом старший остановил поиски, и молчаливый Алексей вернулся домой. Заперся и не отвечал на стук в дверь и крики в окно от Петра. Сосед, с которым много был пройдено и пережито, так и не достучался до потерявшегося приятеля. А тот пусто шатался по дому, стараясь не смотреть в сторону моря. На призывную сирену от здания администрации он не вышел.
Верх нереальности, так он назвал свое состояние. Марты не могло «не быть». Она была с ним всегда. Они сошлись во время учебы в Анадыре. Знакомы были всю жизнь, так как Уэлен поселок маленький, но
До прошлой ночи.
Алексей бродил по их опустевшим владениям с бутылкой в руках. Прикладывался к водке, как к лимонаду – жадно, большими глотками. Сам не заметил, как выключился.
И сейчас сухость в горле, да сжатая тисками инквизиции голова сказали ему: «это явь, это не кошмар». Он скривился, как готовый заплакать ребенок.
И тут увидел Марту. Она стояла в углу комнаты, в той самой ночной рубахе, в которой ложилась спать прошлой ночью. Ее волосы плавали в воздухе, словно попавшие в невесомость водоросли.
– Господи, – всхлипнул Алексей. – Марточка. Марта… Как ты меня напугала!
Он вскочил с кровати, подбежал к жене и обнял ее. Холодная вода, невидимым коконом окружающая супругу, обожгла кожу. Алексей отпрянул, но руки Марты морскими змеями обвили его и притянули к себе. Прижали к мертвому телу, затянув в едкую оболочку.
Глаза защипало от соли, но даже сквозь боль он не закрыл их, глядя в разинутый рот бледной жены, и закричал в воду, выдувая истеричные пузыри. Море хлынуло в ноздри, в горло. Алексей рванулся, но хватка супруги не ослабла. Руки увязли в теле Марты, будто оно состояло из разогретого пластилина, чудом сохраняющего форму, но твердеющего там, где с ним не боролись.