Андрей Каминский – Фантастический Калейдоскоп: Ктулху фхтагн! Том I (страница 30)
– Знаете, когда я был маленьким, ужасно боялся ходить ночью в туалет и даже мочился в постель, – я рассмеялся и посмотрел на Курояму, тот даже не улыбнулся. – Мне казалось, что из-под кровати протянется рука и непременно схватит меня за ногу. Весьма распространенный страх. Полагаю, ваше богатое воображение рисовало что-то более впечатляющее.
– Я совершенно не помню, чего боялся в детстве, – ответил Курояма. Черт бы побрал этого японца! Ведь должна же быть какая-то зацепка… Вдруг он задумчиво добавил: – Все мои детские страхи были вытеснены впоследствии.
– Чем? – я затаил дыхание.
– Мне было тринадцать, когда я впервые увидел его, – Курояма обратил на меня слегка затуманенный взгляд раскосых глаз. Я замер, боясь спугнуть удачу. – Лицо на сёдзи6. Вы знаете, что такое сёдзи?
Я нетерпеливо кивнул, и он продолжил:
– Есть одна история. Кайдан7. Он очень короткий, сейчас я вам перескажу, – Курояма сделал большой глоток из своего бокала. – «В детстве я часто просыпался по ночам и видел лицо на сёдзи, всегда на одном и том же месте. По утрам оно исчезало. Шли годы, бумагу в рамах меняли, но лицо продолжало появляться. Однако ничего другого не происходило. А потом мне в голову пришла забавная мысль: я взял тушь, кисточку и нарисовал в том месте похожее лицо. На следующий день кто-то из домашних вырезал этот фрагмент и заменил чистой бумагой. Лицо почему-то больше никогда не появлялось».
– Занятная история, – сказал я, когда Курояма замолчал.
Он опустил голову, а затем вдруг встрепенулся и заговорил быстро и лихорадочно по-японски. Порой я с трудом разбирал слова и позднее восполнил пробелы, многократно прослушав диктофонную запись.
– Тогда я жил с родителями в маленьком городке в префектуре Тотиги. У нас был традиционный японский дом. Лицо появлялось каждую ночь на сёдзи в моей комнате, всегда в одном и том же месте. Иногда оно хмурилось, иногда зловеще ухмылялось, иногда его черты искажал гнев.
Я не мог нормально спать, мне постоянно снились кошмары. Они были такими яркими и реалистичными, что вытеснили из памяти все детские страхи. Однако я считал себя уже вполне взрослым – рассказывать о подобном родителям, а тем более друзьям, было стыдно. Так продолжалось почти год, пока учительница литературы не решила устроить Хяку-моногатари.
Я вспомнил, что так японцы называют старинную игру, популярную еще во времена Эдо – люди собираются ночью в нежилом помещении, зажигают сотню свечей и по очереди рассказывают мистические истории. Закончив, нужно погасить одну свечу. Самые страшные кайданы приберегались напоследок.
– В ту ночь кто-то из одноклассников рассказал тот самый кайдан о лице на сёдзи, – продолжил Курояма. – И тогда мне пришла в голову очевидная мысль. Однако рисовать тушью я не решился, опасаясь расспросов родителей.
Моя мать зарабатывала тем, что шила праздничные кимоно на заказ. У нее был специальный фломастер для раскроя – через некоторое время краска бесследно исчезала с ткани. Я незаметно утащил фломастер и нарисовал лицо на сёдзи. Рисовал я тогда не слишком хорошо, однако это сработало. Рисунок исчез, а вместе с ним из моей жизни пропали и кошмарное лицо, и дурные сны. А вскоре мы с родителями переехали в Токио.
Он замолчал, тоскливо уставившись на оплавленные кубики льда в пустом бокале.
– Но на этом история не закончилась? – спросил я по-японски и пододвинул Курояме новую порцию виски, которую предусмотрительно успел заказать официанту.
– К сожалению, нет, – Курояма стиснул в руке бокал, сделал глоток и продолжил: – Я окончил Тодай8 и начал адвокатскую практику. Однажды мне пришлось поехать в родной городок по делам клиента. Выполнив работу, я встретился со школьными приятелями. Мы хорошо посидели в местном баре, – он усмехнулся. – Я остановился в отеле на окраине и возвращался в изрядном подпитии по пустынным улицам.
Вдруг впереди из тени выступил человек, тусклый свет бумажного фонаря упал на неестественно высокую и худощавую фигуру. Впрочем, одет он был совершенно обычно – в джинсы и короткую серую куртку с надвинутым на лицо капюшоном. Я подумал, что этот человек – грабитель, и свернул в переулок, намереваясь перейти на параллельную улицу. Но как только я вышел к ней, он каким-то чудом уже оказался там – стоял между домами, и его длинная тень тянулась в мою сторону по тротуару. Мне стало страшно. Пока я думал, как незаметно скрыться, человек откинул капюшон…
Курояма закрыл лицо руками, и мне стало не по себе, холодок пробежал по спине. Я уже не был уверен, что хочу узнать продолжение истории. Курояма издал полувсхлип-полувздох, отнял руки от лица и спросил:
– Вы когда-нибудь слышали о нопэрапоне?
Я кивнул. Нопэрапоном японцы называют странное существо без лица – одно из порождений жутковатой фантазии этого народа.
– Так вот, под капюшоном у того человека была гладкая кожа – ни глаз, ни носа, ни рта. Как большое белое яйцо. Не знаю, чем он говорил, но в ночной тишине раздался пронзительный голос: «Это сделал ты!» И тогда я побежал со всех ног. Я в панике метался по улицам. Человек без лица неизменно возникал на моем пути, и его крик многократно отдавался эхом в голове: «Ты, ты, ты!» – Курояма перевел дух, словно только что спасался от преследователя, и продолжил: – Не помню, как я добежал до гостиницы, как очутился в номере, но всю ночь не смыкал глаз, прислонившись спиной к двери.
На следующее утро я уехал первым же поездом. Однако с тех пор нопэрапон начал преследовать меня уже в Токио. Он поджидал в темных переулках, и я перестал выходить из дома после заката. Пришлось бросить работу. Но даже это не помогло, он являлся в ночных кошмарах и все время повторял: «Верни мне мое лицо!» Но как я мог это сделать?
– Вероятно, нужно было снова нарисовать его на сёдзи? – предположил я.
– Если бы все было так просто! – простонал Курояма. – Наш дом снесли и построили на его месте бензоколонку. Хуже того, я совершенно забыл, как выглядело лицо на сёдзи. Ко мне вернулись кошмарные сны, что терзали меня в тринадцать лет, но это проклятое лицо я никак не могу вспомнить. Вы спрашивали, как я сменил профессию? Психотерапевт посоветовал мне рисовать все, что я помню из снов. Постепенно рисование увлекло меня, и так я стал мангакой.
Я вспомнил творения Куроямы и мысленно содрогнулся. Если этот человек каждую ночь видел во сне то, что рисует, не хотел бы я оказаться на его месте.
– Вам помогла психотерапия? – осторожно спросил я.
Курояма покачал головой.
– Я пил таблетки, которые мне прописывали, но от них становилось только хуже. Наконец я перестал обращаться к врачам. И все эти годы я пытался нарисовать его лицо, перебирал разные образы…
– Тот самый безмолвный наблюдатель? – догадался я.
– Да, – Курояма поморщился. – Но каждый раз он недоволен, ему нужно одно-единственное лицо, которое я не могу вспомнить. И знаете что… – мангака придвинулся ко мне и понизил голос до громкого шепота. – В последнее время мне кажется, что по ночам он крадет мое лицо. Утром иду к зеркалу и вижу в нем гладкую кожу на месте глаз, носа, рта. Хочу закричать, но нечем, начинаю задыхаться… И снова просыпаюсь. Иногда такое происходит по нескольку раз. А что, если он навсегда его заберет? Что тогда будет со мной?
Узкие глаза расширились от страха, Курояма вдруг отпрянул от меня, резко встал и покачнулся. Он был уже прилично пьян, хоть и говорил до сих пор довольно складно. Я почувствовал легкий укол совести, ведь именно с моей подачи он пил бокал за бокалом.
Я подозвал официанта, расплатился и взял Курояму под локоть:
– Позвольте вас проводить.
– Благодарю, – пробормотал он, и мы направились к выходу из бара.
Тщедушного японца как-то вдруг сразу развезло, он едва стоял на ногах. Мне пришлось вызвать такси, а затем проводить Курояму до квартиры, помочь открыть дверь и добраться до дивана.
Пока я спускался пешком по лестнице, жутковатая история не шла у меня из головы. Удивительно, но в баре я почти поверил в нее. Поверил, что нопэрапон существует и каждую ночь приходит за своим лицом. Но, скорее всего, Курояма просто нездоров и стал жертвой собственного больного воображения.
Когда я вышел из подъезда, из тени в переулке вдруг выступил человек. Неоновый фонарь осветил высокую худощавую фигуру в джинсах и короткой серой куртке с низко надвинутым капюшоном. Резким движением человек откинул капюшон, и сначала мне показалось, что вместо лица у него ровная белая поверхность. Я в ужасе зажмурил глаза и усилием воли снова открыл… На меня смотрело лицо Куроямы, его губы растянулись в широкой глумливой улыбке.
Месяц в Уэлене
Юрий Погуляй
Прошлым вечером выпал снег и берег посветлел. Черные волны с шумом накатывали на гальку, слизывая белый налет и распространяя соленую скверну. Ветер гнал низкие тучи на юг.
Пока Максим шел по берегу, то насчитал семнадцать цепочек следов. Семнадцать дорожек из отпечатков босых ног. Мужских, женских, детских.
Они вели к воде, и ни одна не возвращалась. Ни одна.
И почему босиком?!
У последнего следа Максим остановился. Сунул озябшие руки в карманы штормовки. Вообще, он любил море. Оно окружало Уэлен, оно кормило Уэлен, оно было Уэленом. Но сейчас Максим скорее пустил бы себе пулю в висок, чем сделал к черной пучине хотя бы один шаг. Стихия волновалось, шумела, подступая к домам, зажатым на узкой полосе земли между Уэленской лагуной и Чукотским морем. Она будто вознамерилась уничтожить ночные следы раньше, чем их обнаружат люди.