Андрей Каминский – Фантастический Калейдоскоп: Ктулху фхтагн! Том I (страница 29)

Как именно я оказалась подвешенной на тросе на глубине каньона? Если моя догадка верна, то я преодолела несколько сотен метров, чтобы достичь дна яруса, который теперь высился надо мной в невообразимой тьме.

Ровная дорога резко пошла на спуск. Мне приходилось идти как можно медленнее, чтобы не покатиться кубарем в темноту.

В ушах раздалось чавканье, и я с ужасом принялась оглядываться вокруг себя. Звук сменился шлепками. Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Я никак не могла определить источник звука, а высокотехнологичная электроника в скафандре вырубилась.

Вопль из самых недр планеты сбил меня с ног.

Я называю это воплем, но в человеческом языке нет слова для описания этого чужеродного отвратительного звука, несущегося из нижних ярусов Лабиринта Ночи. Я хотела зажать уши, но мои ладони упёрлись в шлем. Я была оглушена этим выворачивающим наизнанку шумом.

На мгновение мелькнула мысль, не повернуть ли назад. Быть может, я всё же смогу взобраться наверх, но от возвращения меня удерживала липкая волна страха.

В этой чужеродной тьме кто-то был. Там, откуда я пришла, находилось нечто настолько отвратительное, что всё моё естество противилось возвращению.

И я продолжила спуск.

Шлепки прекратились. Прошло ещё двадцать минут в полной тишине.

Тоннель закончился. Я стала шарить по полу в поисках пути дальше. И моя догадка, что я провалилась на нижний ярус под каньоном, получила подтверждение.

Под моими ногами находился проход вниз. В ещё один подземный ярус. Я нагнулась и стала светить туда фонарём.

Бездна посмотрела на меня мириадами инопланетных глаз.

Я называю звук – криком, а образы – глазами, но они были и тем, и другим в той же мере, в какой это место являлось тоннелем.

Сознание сопротивлялось, но тело мне не принадлежало. Руки зацепились за край, ноги инстинктивно пытались нащупать твёрдую почву.

Но то, что контролировало моё тело, не заботилось ни о целости костей, ни о сохранности скафандра. Упав, я покатилась по камням.

Воздух уже давно закончился. Почему я дышу? Почему я жива?

Третий ярус, четвёртый, пятый. Каждый из них был высотой несколько десятков метров, и в конце каждого из них я упиралась в гладкую исполинскую стену, внизу которой располагался маленький проход. Их можно было бы назвать шахтами, но это не даст вам понимания того, насколько чужеродной была архитектура в Лабиринте Ночи.

Раньше я мыслила категориями естественное и искусственное. Но мы, трёхмерные создания, осознающие своё существование лишь несколько тысячелетий, и представить себе не можем другую категорию. Не естественное и не созданное. Не живое и не мёртвое. Нечто иное, за гранью понимаемого. Как цвета, которые мы не видим, и звуки, которые мы не слышим.

Оцепенение спало, и я вновь обрела контроль над телом. Но я не смела даже думать, насколько глубоко под поверхностью Марса нахожусь.

Ускорив шаг, я тут же споткнулась. Моя нога застряла по колено в липкой чёрной массе. С усилием я освободилась, и чёрная жижа чавкнула.

И тогда я услышала хохот. Человеческий, хоть и совершенно безумный.

Я посветила фонарём. У основания стены сидел колонист с эмблемой города Чан Ю на скафандре.

– Мы – марсиане, мы – марсиане, это – наш дом, наш дом, – шептал он обескровленными губами.

– Что это за место? Как отсюда выбраться? – в отчаянии спросила я.

– Оно здесь, оно везде. Но спит, и будет спать… пока… пока не настанет час… и когда настанет час…

– Та тварь в тоннеле?

– Здесь только мы и Марс. Оно спит в недрах. Но мы ждём. Мы ждём, когда оно пробудится, – его лицо исказила кривая ухмылка, и он захохотал, а потом закричал и затих.

Я отпрянула, и луч фонаря скользнул по стене за его спиной.

Я уже пережила несколько периодов беспамятства и хотела бы, чтобы дар краткосрочной амнезии снова снизошёл до меня.

От спины колониста, там, где должны быть баллоны с воздухом, отходили омерзительные отростки. Они уходили вверх, покрывая стену чёрной паутиной. Когда умирающий делал вдох, отростки сокращались как живые.

– Оно спит! Оно спит! Но оно проснётся! Сколько пропало без вести? Они не пропали! Не пропали! – изрыгал человек слова и проклятия. – Они внутри, внутри, внутри!

Я в ужасе попятилась от него и, чем дальше оказывалась, тем более жуткую картину видела. Чёрная жижа стекала со стен и собиралась в лужи, а стены покрывали живые и дышащие отростки.

– Приходите, приходите! – хохотал человек, а отростки сокращались всё сильнее. – Чем больше людей придут, тем раньше Оно проснётся! Оно ждало, ждало, ждало!

Сколько же я уже брожу по этим тоннелям? Потеряла чувство времени. Мне нужно выбраться, но ноги продолжают нести меня вперёд. Я могла бы дотянуться рукой до спины и прощупать баллоны, но опасаюсь, что там зияет дыра, а от моей кожи в невообразимую высь уходит чужеродный отросток, который, словно пищевод, снабжает меня воздухом.

Хлюпанье становится громче, и я уже различаю силуэты колонистов, прикованных к стенам омерзительными отростками. Но их гораздо больше, чем то количество землян, что когда-либо посещали Марс. Во тьме сложно разобрать детали. Однако того, что видно, вполне достаточно, чтобы понять: многие из обречённых жертв Лабиринта Ночи – не люди.

Они живые и лежат здесь с невообразимой древности. Ещё с тех эонов, когда поверхность планеты была совсем иной.

Оно там, в глубине. Не живое, не мёртвое, не естественное и не созданное руками безумных мастеров. Оно спит и ждёт. Спит и ждёт.

Я продолжаю идти. И говорить. Говорить, говорить…

Оно спит, но проснётся. Оно мертво, но скоро оживёт. Я иду… иду…

…Иду…

Лицо на сёдзи

Алдана Букова

– Курояма-сан, насколько мне известно, вы закончили Токийский университет и несколько лет работали адвокатом. И даже преуспели на этом поприще. Что заставило вас сменить профессию?

– Знаете, я просто полюбил рисовать и понял, что это мое призвание, – мягко ответил Итиро Курояма и улыбнулся, от уголков узких глаз лучиками разбежались морщинки. Он указал на керамический чайник: – Хотите еще чаю?

Курояма с самого начала предложил общаться по-английски и говорил на моем родном языке весьма недурно для японца.

– Спасибо, не откажусь, – я склонил голову в вежливом полупоклоне; в Японии быстро привыкаешь к этому жесту.

Курояма потянулся к чайному столику и разлил по чашкам светло-зеленый напиток. Мы расположились вдвоем на узком диване в крохотной квартирке в Синдзюку – большую часть единственной комнаты занимал письменный стол, заваленный набросками к будущей манге в жанре хоррор.

Я редко берусь за работу для малозначительных журналов типа «Мир отаку», но личность известного мангаки5, японского «короля ужасов» меня внезапно заинтриговала. Посмотрев его работы, я удивился, насколько они были реалистичными и при этом нереально жуткими. Рисунки затрагивали темные стороны души, будили подспудные страхи, заставляли содрогаться от ужаса. Чтобы изобразить такое, мало богатого воображения. Казалось, этот человек действительно верил в то, что рисовал.

Интервью шло гладко, как конькобежец по ровному льду. Курояма вел себя спокойно и доброжелательно, охотно отвечал на вопросы, и все же меня не покидало чувство, что он находился в постоянном напряжении. Во взгляде маленького тщедушного японца время от времени сквозило затравленное выражение, и, казалось, он с трудом давил в себе желание оглядеться по сторонам.

– И последний вопрос, – конечно, самое интересное я приберег напоследок. – Во всех ваших мангах есть некий второстепенный персонаж. У него разные лица, но одна общая черта: он безмолвный наблюдатель и никогда не принимает участия в сюжете. Зачем вы его рисуете? Кто он?

Пока я говорил, Курояма бледнел прямо на глазах, на виске выступила капелька пота, во взгляде появился неподдельный ужас.

– Простите, – сказал я после паузы, поняв, что ответа не последует. – Вероятно, вы хотите оставить интригу для читателей.

Курояма судорожно кивнул, его лицо немного расслабилось. Мангака производил впечатление здравомыслящего и даже уравновешенного человека, однако он явно чего-то панически боялся. Меня редко подводил профессиональный нюх, и сейчас я нутром чуял окутывающую Курояму мрачную тайну. Захотелось докопаться до разгадки во что бы то ни стало.

– Большое спасибо за интервью, – я поднялся с дивана. – Было приятно пообщаться. Возможно, вас удивит моя просьба… Но я хотел бы пригласить вас пропустить со мной рюмочку-другую в баре.

Шансов, что Курояма согласится на предложение малознакомого человека, было немного. Однако, к счастью, я увидел на его лице сомнения и решил дожать:

– У моего сына сегодня день рождения, а все родные остались дома, в Штатах, – я постарался добавить в голос грустную нотку. – Друзей в Японии у меня нет. Я был бы очень признателен, если вы составите мне компанию.

Конечно, никакого сына у меня не было, но японцы свято чтят семейные праздники, к тому же зачастую не дураки выпить. Я выжидательно смотрел на Курояму, пока он наконец не кивнул.

– Спасибо за приглашение, мистер Ринкорун, – он произнес на японский манер фамилию, которую я ему назвал.

Разумеется, я представился псевдонимом, который отчасти позаимствовал у шестнадцатого президента США.

***

Мы сидели за столиком одного из оживленных токийских баров в Кабуки-тё, потягивая виски со льдом – Курояма тоже не жаловал своеобразный рисовый напиток, который японцы называют сакэ. Пока разговор крутился вокруг общих незначительных тем, я осторожно пытался прощупать почву, найти ту единственную ниточку, что приведет к разгадке. Однако Курояма с каждым глотком становился все мрачнее и неразговорчивей. Вспомнив простую истину «все мы родом из детства», я решил попробовать зайти с этой стороны.