Андрей К – Русь, которую мы придумали (страница 4)

Ведана плеснула ковш воды на камни.

Пар ударил такой, что я взвыл. Горячий, густой, обжигающий. Казалось, кожа сейчас слезет с костей, мышцы расплавятся, а легкие просто сварятся заживо.

– Терпи, – голос старухи звучал спокойно, будто она сидела не в аду, а на лавочке у подъезда. – Это грязь из тебя выходит. И хворь. Ты, Лексей, битый сильно. И застуженный. И испуганный до смерти. Пар тебя лечит. Боги через пар говорят с телом.

Я терпел. Зубы сжаты до скрежета, глаза закрыты, пот течет градом – по лицу, по спине, по груди, заливает глаза, хотя они закрыты. Никогда не думал, что баня может быть такой… агрессивной. Такой первобытной. В фитнес-клубах было не так. Совсем не так.

– Откуда ты, говоришь? – спросила Ведана, подкидывая дров в печь. Пламя на миг осветило ее лицо – морщинистое, но с живыми, внимательными глазами. Глаза светились в отсветах огня, как у кошки.

– Я не говорил, – выдохнул я. Говорить было трудно – воздух обжигал горло.

– То-то и оно, что не говорил. А я спрашиваю. Ты не думай, я не из любопытства. Я здесь за людей отвечаю. За их здоровье. За то, чтобы хворь не зашла, чтобы духи злые не вселились. Коли ты враг – я должна знать. Коли свой – тоже.

Я молчал. Что я мог ей сказать? Здравствуйте, я из 2026-го, приехал к вам на «Киа Рио», только машину угнал медведь? Она же решит, что я бесноватый.

– Ладно, – старуха плеснула еще воды. Пар снова обжег, но уже чуть слабее. Или я начал привыкать. – Не хошь – не скажешь. Твоя тайна. Только ты, Лексей, пойми: здесь тебе не дома. Здесь за правду убивают. И за ложь – тоже. Если ты враг – лучше сознайся сразу, может, пощадят. Если чужой – мы примем. Если беглый – скажи, от кого бежишь, укроем. Мы тут свои люди, лесные. Друг за друга горой.

– Я не враг, – сказал я хрипло. – И не беглый. Я.… я сам не знаю, кто я.

– Как это? – старуха наклонила голову, и в свете углей ее глаза блеснули странно – желтым, почти звериным блеском. – Человек всегда знает, кто он. Сын своих родителей. Муж своей жены. Отец своих детей. Воин своего племени.

– А если у него ничего этого нет? – спросил я тихо. – Если он один?

Ведана помолчала. Потом я услышал, как она поднимается по ступенькам. Скрип дерева, тяжелое дыхание. Села рядом – я почувствовал тепло ее тела даже сквозь жар.

– Рассказывай, – сказала она просто. – Я слушаю.

И я рассказал.

Не всё. Не про интернет и компьютеры – это было бы слишком. Но про то, что я из очень далекого места. Про то, что там всё по-другому. Про то, что я потерялся. Про то, что не знаю, как вернуться. И про то, что боюсь.

– Боишься, это хорошо, – кивнула Ведана, когда я замолчал. – Бояться – значит, жить хочешь. Глупые не боятся. Глупые быстро помирают.

Она протянула мне что-то – я нащупал мокрый веник. Березовый, с листьями. Липкий, пахучий.

– Повернись. Спиной.

Я перевернулся на живот. И началось.

– Это чтобы кровь гнать, – приговаривала Ведана, хлестая меня веником. – Это чтобы хворь выходила. Это чтобы силу набрать. Это чтобы сон хороший был.

Каждый удар отдавался болью, но потом приходило странное тепло. Глубокое, внутреннее, не от пара – откуда-то изнутри. Будто кровь действительно побежала быстрее, будто каждая клеточка просыпалась после долгой спячки.

– Хватит, – сказала наконец старуха. – Слезай. Теперь мыться.

Я сполз с полка – ноги не держали. Тело горело, дышалось легко и глубоко, и мир вокруг казался новым. Даже сквозь дым и темноту.

Ведана подала мне какую-то мочалку – жесткую, из лыка, и глиняный горшок с чем-то склизким.

– Что это? – спросил я, нюхая содержимое. Пахло золой и травами

– Щелок. Из золы сделан. Волосы мой, тело мой. Грязь смывает лучше мыла. Мыла у нас нет, мыло дорогое, купцы издалека везут. А щелок – он свой, лесной.

Я мылся. Щелок и правда смывал грязь – я чувствовал, как кожа скрипит под пальцами. Вода, которую Ведана подавала ковшом, была холодной, обжигала после жара, но это было приятно.

– Спина у тебя чистая, – заметила Ведана, ощупывая меня в темноте. – Ни одного шрама. Не воин. Руки мягкие, не работник. Кожа белая, не паханая. Барин, значит. Или писарь.

– Программист, – сказал я машинально.

– Чего?

– Писарь, – поправился я. – Только не на бумаге, а в машине. Машина считает за меня. Цифры. Буквы. Всё.

– Машина считает? – старуха хмыкнула. – Чудно. Как мельница, что ли? Зерно мелет, а тут – цифры?

– Вроде того, – согласился я. – Только сложнее.

– Ладно, писарь так писарь. Выходи. Остынешь.

Я выполз из бани на четвереньках – ноги действительно не держали. Холодный воздух ударил в лицо, и это было прекрасно. Небо уже совсем почернело, звезды высыпали крупные, яркие, как на картинке. Месяц висел над лесом – тонкий, молодой.

Ведана сунула мне в руки холстину – обтереться. Потом накинула на плечи что-то вроде длинной рубахи из грубого льна. Колючее, но теплое.

– Идем в избу. Есть будешь.

Я думал, что сейчас меня поведут в общий дом, к людям. Но Ведана повела меня в маленькую избушку на краю поселения, почти у самого частокола. Внутри было чисто, пахло травами – мятой, полынью, еще чем-то терпким и сладким одновременно. В углу висели пучки сушеных растений, на полках стояли горшки и склянки, в центре – очаг из камней, над ним котелок.

– Садись к огню.

Я сел на лавку, придвинулся к очагу. Тепло разливалось по телу, веки тяжелели, но спать пока не хотелось – только блаженная истома после бани.

Ведана поставила передо мной глиняную миску с чем-то горячим. Похлебка. С крупой – похоже на ячмень, с травой – укроп, крапива? – с кусочками мяса. Плавали в бульоне желтые кружочки – то ли яйцо, то ли еще что.

– Ешь.

Я попробовал. Самая вкусная похлебка в моей жизни. Горячая, соленая в меру, наваристая. Я ел жадно, обжигаясь, не чувствуя вкуса, только голод. Огромный, звериный голод, который проснулся, когда организм понял, что выжил.

Ведана смотрела и молчала. Сама не ела – только подкладывала мне хлеба. Хлеб был темный, тяжелый, пах ржаной мукой и тмином.

– Спасибо, – сказал я, выскребая миску до дна. Пальцем собрал остатки, облизал. Не стыдно. Голод не тетка.

– На здоровье. Спи сегодня здесь. Завтра князь решать будет, что с тобой делать.

Я кивнул. Глаза слипались. Жар очага, сытый желудок, чистое тело делали свое дело.

– А та девушка… – спросил я, засыпая. – Которая воду несла. С длинной косой, в красной рубахе. Кто она?

Ведана усмехнулась. Я даже сквозь сон почувствовал эту усмешку.

– Заряна. Дочь князя. Красивая, да? Гордая. Своенравная. Женихов гоняет – ни один не мил. Спать давай, Лексей. До девок ли тебе сейчас.

Я хотел что-то ответить, но сон накрыл меня, как волна – теплая, черная, глубокая.

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо.

– Вставай, чудо. К князю идти надо.

За окном светало. Сквозь маленькое окошко, затянутое чем-то прозрачным – бычий пузырь, что ли? – пробивался серый утренний свет. Ведана стояла надо мной с вязанкой хвороста под мышкой.

Я сел на лавке, растирая лицо. Тело ломило после вчерашнего, но в целом чувствовал я себя почти человеком. Даже голова не болела, хотя после такого падения должна была.

– Одежку тебе справила, – старуха кинула на лавку сверток. – Не баскую, конечно, но ходить можно. А то в твоем-то виде только чучело огородное пугать. Сожгут ведь, подумают – леший.

Я развернул сверток. Длинная холщовая рубаха – белая, с вышивкой на вороте? Пригляделся – нет, просто нитки другого цвета, для крепости. Порты из грубой ткани, серые, на веревочке. Онучи – длинные полосы ткани для обмотки ног. И лапти.

Лапти.

Настоящие лапти, плетеные из лыка, с веревочками для крепления.

– Серьезно? – спросил я, разглядывая эту обувь. Я думал, лапти – это что-то из сказок, из музея деревянного зодчества. А тут – реальные, рабочие. – Лапти?

– А что? – нахмурилась Ведана. – Не нравится? Кожу на сапоги тебе князь даст, если заслужит. Если воином станешь или мастером. А пока носи, что дают. Или босиком пойдешь? Ноги отморозишь – лечить не буду. У меня дел других хватает.

– Нет-нет, – я быстро натянул порты и рубаху. Рубаха оказалась длинной, почти до колен, с длинными рукавами. Подпоясаться? Ведана кинула веревку – я обвязался кое-как.

Лапти намотал с трудом, путаясь в онучах, никак не мог понять, как их крепить. Ведана смотрела и качала головой. В глазах ее читалось что-то среднее между жалостью и насмешкой.

– Бестолковый ты, Лексей. Совсем бестолковый. Мужик, а одеться сам не может. Дитя малое, ей-богу.