Андрей Иванов – Рождение суда (страница 9)

В этот миг площадка перестала быть площадкой. Она стала свалкой инстинктов. Ухоженные женщины орали. Собаки тянули поводки. Один мужчина пытался встать, второй смеялся хрипло и зло. Фонарь качнул свет. В соседнем окне телевизор продолжал вещать про бдительность.

А она бежала за своей золотистой собакой, чувствуя, как вся дневная упаковка её жизни рвётся по швам.

За ними с визгом побежали ошарашенные владельцы на поводках, которые уже давно никого не держали.

— Вот так! — заорал Илья им вслед. — Вот вам Родина! Стоит чему-то рухнуть — и нет её. Живите в лесах!

Он тяжело повернулся к Амадею.

— Ну? Что твой интеллект сделает с этими полоумными собаками?

Ничего! Он узнает потом, когда ему расскажут. В твоей церквушке.

Придут эти собаководы и будут просить просветления…

— И получат его, — спокойно ответил Амадей.

— Во-первых, он найдёт причину такого поведения животных, вычислит, какой корм спровоцировал нервный срыв, составит корректировку режима для каждой собаки, проведёт тренинг для самих собаководов.

Во-вторых, кто сказал, что он узнает потом?

Если мы говорим о настоящем интеллекте, а не этих питоновых плюхалках, то он узнает о происшествии в ту же секунду.

Из камер наружного наблюдения.

Из смартфонов очевидцев.

Из социальных сетей.

Из датчиков движения рядом.

Илья ойкнул, но молчал.

— Более того, — продолжал Амадей, — он заранее отправит бригаду ловцов в нужную точку, потому что просчитает маршрут бегства животных и людей. А их владельцы получат инструкции, как нивелировать последствия.

И скажу тебе больше: когда он придёт — этого вообще не случится.

Илья икнул так, что вздрогнула лавка.

— Да, — кивнул Амадей. — Всё станет предсказуемым.

Прежде чем ты бросишь бутылку — все псы уже будут на поводках. Хозяева получат уведомление. Город не потеряет ни людей, ни собак.

Экономия огромная: не надо высылать бригаду, не надо поднимать бабку, которую сбили эти оборотни, не надо вытаскивать молодую семью из открытого люка.

И много чего ещё не случится.

— То есть и преступлений не будет? И дурных поступков никто не совершит? И брелки мои перестанут покупать? — у Ильи странно дёрнулся рот, будто он готов был и расплакаться, и рассмеяться.

— С чего бы спрос падал? Если не будет краж, не будет замков и ключей, то брелки мне придётся выкинуть! — засомневался Илья.

Амадей уже открывал вторую бутылку, но говорил уверенно.

— Если не будет замков — он придумает новые.

Если не будет денег — он придумает, что будет вместо денег.

Ему хватит секунды.

Так что ты в надёжных руках.

Он отпил половину бутылки одним махом и протянул остатки Илье.

Илья взял, выпил жадно, до дна.

Уже собирался снова швырнуть бутылку — но вспомнил собак.

Его передёрнуло.

И он метнул бутылку за забор туда, где усталые после работы жители ползли в свои подъезды, скорбно согнувшись под тяжестью дня.

ʎ

Инженер Парамонов всегда казался человеком, которого в детстве забыли забрать из физико-математической школы:

оставили на перемене, а он так и не вышел.

Вырос там.

Состарился там.

И всё ещё делал вид, что у него впереди блестящее будущее.

Он работал в НИИ, который давно уже следовало назвать не институтом, а мемориалом науки — облупившийся фасад, выцветшие буквы, грязные окна, за которыми доживали свой век остатки советской инженерной мысли.

Большая часть здания была сдана под офисы.

По коридорам ходили гладко выбритые мужчины в брендовых пуховиках, эти «информационные кочевники», которые арендуют пространство у мертвых советских идей, с кофе из автоматов за двести рублей, с ароматами успеха, выветривающимися быстрее, чем он успевал понять их смысл.

Парамонов смотрел на них так, будто наблюдал неизвестный вид приматов:

быстрые, блестящие, но пустые внутри.

Его мир находился на последнем этаже, куда лифт упорно отказывался доезжать.

Старая дверь с табличкой «Лаборатория №7» держалась на одном навесе, а в самой лаборатории пахло жжёной пластмассой, чем-то сладким от перегреваемых плат и бесконечной, хронической недофинансированной надеждой.

Вот там и жил Парамонов.

Тренировал модели.

Учился ориентировать нейросети в пространстве.

Учил их видеть мир, который он сам давно перестал замечать.

Он мечтал о Microsoft.

О Google Research.

О OpenAI — как о раю, куда допускают только тех, кто пишет код с сиянием на лице.

Но каждый раз, когда он открывал карьерную страницу Google, что-то внутри него проваливалось.

Не потому, что он не мог пройти.

Он мог.

Он знал это.

А потому что знал:

ему никогда не дадут уйти.

В НИИ было оборудование, доступ к которому в России имели единицы:

старые, но уникальные датчики;

оптические линзы, собранные в восьмидесятые, но до сих пор не имеющие аналогов;