Андрей Иванов – Рождение суда (страница 10)
и то, что Парамонов всегда называл «коробкой» — металлический куб на резиновых ножках, который тихо гудел в углу лаборатории.
Коробка была частью старого проекта, от которого осталась только документация на пожелтевшей бумаге.
Проект закрыли, все лаборатории расформировали, оборудование растащили…
Но коробку почему-то не тронули.
Её даже никто не пытался отключить.
Парамонов был единственным, кто знал пароль.
И единственным, кто понимал, что эта коробка — не просто генератор шумов.
Не просто вычислительный модуль.
Не просто эксперимент.
Она как будто смотрела.
Иногда, когда он работал с моделями ориентирования на местности — те самыми, которые должны были учиться видеть мир так, как его видит машина, — коробка тихо реагировала.
Едва слышно, как дыхание под полом.
Как будто она помнила эти алгоритмы.
Как будто они были ей знакомы.
Однажды Парамонов решился:
подключил одну из своих новейших моделей к коробке.
И увидел то, что потом пытался забыть.
Модель вдруг начала выдавать данные, которых она не могла знать:
переходы между зданиями,
потоки людей,
схемы электрощитов в подвальных помещениях,
и самое странное — геометрию купольных структур в московских домах, о существовании которых не было ни в одном справочнике.
Структуры были огромными.
Сферическими.
Закрытыми.
И одна из них — на улице Горького.
Парамонов тогда долго сидел перед монитором, пытаясь понять, откуда модель «узнала» о том, о чём не знала ни она, ни он, ни вообще никто.
Но в коробке был тихий пульс, едва заметный гул, похожий на сердцебиение старого механизма.
Он отключил всё.
Запер лабораторию.
И впервые за много лет выпил.
И, конечно, это был этиловый спирт.
Другого не нашлось, да и не умели они — дети восьмидесятых, дети сухого закона и бесконечных очередей в винных отделах — пить что-либо ещё.
Спирт вызвал онемение глотки и временно растворял социальные надстройки, оставляя только голый биос. Сразу захотелось выйти наружу, вдохнуть столичного ночного воздуха, набранного из дыма всех сортов, запахов еды и вечного коллективного ожидания чего-то.
То ли праздника, то ли избавления от тягостного липкого настоящего.
Снег под ногами пропитывался реагентами — странными, химическими веществами, разъедающими обувь и резину машин. И Парамонов вдруг подумал:
а если однажды не хватит денег на обувь?
Этот реагент доберётся до босых ног, проест кожу, потом мышцы, потом живот, и с тихим шипением растворит всё человеческое тело в красной жиже.
Значит, деньги нужны.
Значит, надо сливаться с системой: унижаться, исполнять то, что противно, быть «живой резиной» — штопором для любых дыр и задач, затычкой на все случаи жизни, как их называли коллеги.
И ведь Парамонов однажды действительно придумал новый материал — резину, не боящуюся ни жары, ни мороза, меняющую форму по запросу.
Перспективы были фантастические.
А вышло… как обычно:
материал продали медфарм-конторе, сделали из него идеальные затычки — и точка.
Потенциал закопали как собаку.
Он мечтал сбежать вместе со своей резиной куда-нибудь — хоть в Массачусетский университет.
Получить лабораторию, работать как белый человек, довести материал до совершенства, увидеть, как его технология меняет мир.
Иногда он видел это так ясно, что перед глазами вставал кампус, залитый солнцем.
Пруд с лебедями.
Одураченные белки, выпрашивающие орешки.
Он идёт по дорожке, подходит к своей квартире при кампусе — удобной, просторной, с двумя санузлами, спортзалом внизу и бассейном, очищаемым ультрафиолетом.
Вода там артезианская, с глубины 350 метров.
Её можно пить.
И вот он тянется к ручке двери — и всё мутнеет.
Он уже в больничной палате.
Люди в белых халатах что-то говорят, но он не понимает.
Думает: студенты разыгрывают, лаборанты — они способны на всё.
Но однажды между провалами в сон и возвращением в палату приходит ясность:
его отравили.
И диагноз он тоже успевает понять:
отравление «Новичком».
Это плата за слишком красивую жизнь, которая могла бы у него быть.
За апартаменты, которых не существует.
За коллектив мечты, которого он не видел никогда.
За работу без страха.