Андрей Иванов – Рождение суда (страница 11)
За свободу думать.
За свободу писать статьи, не оглядываясь на государственную безопасность.
За возможность не скрывать мысли и не держать язык за зубами, чтобы не потерять место младшего научного сотрудника с окладом, равным одному походу в средний ресторан.
Да, за всё это — плата именно такая:
либо жизнь в слюнях на каталке,
либо короткий билет в мир иной.
Потому что те, кто получает настоящий профит от его трудов, не терпят, когда их крепостной вдруг понимает свою ценность.
Их задача — держать его в чёрном теле.
Дарить жалкие лучики надежды:
две недели в Анапе в ведомственном санатории, переполненном вздорными тётками;
автобусную экскурсию по местам сомнительной исторической славы;
пыльный дом, где поэт то ли жил, то ли просто заблудился.
Сотрудники-экскурсанты смотрят на эту табуретку, на которой когда-то якобы сидел поэт, пьяные, измученные, и им ещё надо изображать просвещение.
Лучше уж быть абонентом Людочки, городской сводницы, чем лежать в полубессознании в приюте Массачусетса, ожидая, кто снимет о тебе очередной ролик на YouTube.
Вот и думаешь: стоит ли менять одно дерьмо на другое?
Здесь, в хрущёвке с бумажными стенами и собственным аудиоархивом компромата на соседей, тоже не сахар.
Но можно хотя бы уехать в Зашлёпск — посидеть у великой реки, выпить портвейна и вспомнить, «как мы были молодыми», как всё было весело и беззаботно, хотя на самом деле также стонали и ныли от нереализованности, но помнится то совсем другое.
Да, были силы, была жизнь — та самая кобыла, которая ждала седока вот тут же за углом.
Но в реальности за углом всегда стояло отделение милиции, куда их отправляли после каждого «шалого» подвига.
Зашлёпск не изменился.
Музей поэта стоит, милиция стоит.
А вот всё остальное — как инородные включения: рынки, плакаты с замками, красавицы с зубными щётками на плакатах, прикрывающих разваливающиеся фасады, мечеть, куда течёт чёрная масса людей.
Но главное — там остались люди, для которых Парамонов — Бог.
Тот, кто «вырвался».
Чуть-чуть.
На сантиметр.
А те, кто вырвался на сантиметр, становятся объектами ненависти и поклонения одновременно.
Эта игра возбуждала Парамонова сильнее, чем секс.
Он уклонялся, не давался, позировал.
Он был Богом.
Пока шёл по Зашлёпску, он был Богом.
Но стоило вернуться к себе — в хрущёвку — как всё пропадало.
Быт накрывал медленно и жестоко, подменяя мысли о науке необходимостью занять денег «к стоматологу на пломбу».
Но пока он в Зашлёпске, к чёрту пломбы. Тут игра интересней.
Реагентов в Зашлёпске нет — там есть зимний травматизм.
И травматология, похожая на мастерскую скульптора.
Кредиты — та же смерть.
Исполнители ловят в неожиданных местах, угрожают дочерям бывших первых школьных красавиц, требуют переписать дом.
Муж у той женщины сидит четвёртый год — перепутал бутылки и «поджёг» магазин.
Теперь туда надо носить еду, деньги, одежду.
И занимать, занимать, занимать.
И всё это Парамонов слушал каждый раз.
И каждый раз видел ту же трясину:
жизнь затягивает живое тело,
оно брыкается за каждый глоток воздуха,
платит всё дороже,
пока не исчезает.
Там, в этом мире, боги — те, кто чуть-чуть выплыл.
Здесь же он богом не был.
Но иногда — когда ехал в электричке обратно,
когда на минуту верил своим же картинкам про Массачусетс,
когда мнил себя учёным,
— он чувствовал, как будто живёт там.
А потом — мерзкий быт возвращался.
И он думал о женщинах в шубах, столичной зиме, собаках, которые перепрыгивают забор,
и о странных мужиках на площадке, которые кричат, а потом один размахивается —
Бац…
Тьма.
Бутылка, тяжелая, с остатками водки, врезалась Парамонову в висок.
Мир исчез.
Воздух вылетел из лёгких.
Пакет вывернуло из руки — планшет звякнул о лёд.
Парамонов рухнул на колени так медленно, будто кто-то нажал паузу.
А потом упал лицом в снег, который смешивался с тем самым городским реагентом, и он успел подумать:
«Вот оно. Массачусетс.»