Андрей Иванов – Рождение суда (страница 12)
И провалился.
ʎ
ПЕРВАЯ РЕАКЦИЯ АМАДЕЯ
Амадей замер.
Его глаза мгновенно стали трезвыми — слишком трезвыми для человека, который только что выпил крепкой водки.
Он шагнул к телу.
Присел.
Потрогал пальцы Парамонова.
— Тёплый, — сказал он медленно. — Дышит.
Илья стоял, расставив ноги, и качался, как ель на ветру:
— Э-э… да он сам вышел! На бутылку мою! Клянусь! Я ж не в него! Я в сторону! Это судьба такая! Это… карма! Он сам виноват, ходит тут ночью! Как мышь!
Амадей поднял взгляд — очень спокойный, но не человеческий.
— В нашем городе истина всегда прилетает в виде тары, потому что это единственный интерфейс, который понимает русский человек.
— Наоборот, — добавил он, — это не карма. Это — сигнал.
Тем временем Парамонов лежал в чужой темноте.
Но в этой темноте было странно светло.
Он видел всполохи.
Отголоски купольного гудения.
Ту самую «коробку» из лаборатории.
Её импульсы.
Её дыхание.
Словно удар бутылкой выбил из него обычную реальность и включил другую — ту, которую он годами слышал краем сознания.
И в этой тьме к нему пришёл ответ на вопрос, мучивший его всю жизнь.
«Зря ты думал, что все важные события происходят в лабораториях», — сказал чей-то голос.
И он узнал этот голос.
Он всегда слышал его в коробке.
Илья смотрел на лежащего в снегу человека так, будто тот был частью городского пейзажа — чем-то вроде мусорного бака или сугроба с пропавшим котом.
— Ты видел? — прошептал он. — Он… он прям вышел под бутылку. Я же бросил в сторону! Вон туда!
Он неуверенно ткнул рукой в темноту, где никого и ничего не было, кроме бетонной стены и облезлого забора.
Амадей не отвечал.
Он уже присел рядом с Парамоновым, склонившись так низко, что его длинные волосы почти касались снега.
— Пульс ровный, — мягко сказал он. — Но сознание… куда-то ушло. Интересно — куда.
— Да какая разница куда? — Илья паниковал, но пьяно, нелепо. — Сейчас менты приедят, скажут — убийство!
Господи, у меня же судимость была!
Ну всё! Снова в клетку!
Амадей поднял глаза.
В темноте его зрачки блестели как у животного — или как у прибора.
— Мы не можем оставлять его в снегу.
Его может кто-то заметить.
— Ну да… — Илья закивал. — Собаки заметят. Или эти тётки, которые тут в шесть утра с термосами приходят.
Господи… Это же будет что?
Это же будет конец!
Меня посадят! — он уже начал пускать слюни, хотя ещё не лежал на лавке.
Амадей вздохнул.
— Возьми его за ноги.
— Кого?
— Мужчину.
Давай.
Илья, шатаясь, схватил Парамонова за сапоги — промокшие, дешёвые, пережившие восемь московских зим и шесть попыток выбросить их в мусоропровод.
— Тяжёлый, гад, — пробормотал он. — Вот что делает алкоголь… то есть… сахар… то есть… хроническое разочарование в жизни!
Амадей поднял Парамонова под руки.
Получилось неожиданно легко, как будто тело инженера на секунду стало пустым, как оболочка — только форма и ничего внутри.
Они потащили его по снегу.
Снег тихо скрипел, отзываясь на каждый рывок.
Бутылка, та самая судьбоносная, валялась рядом — блестела донышком в свете одинокой фонарной лампы.
На собачьей площадке было тихо.
Собаки давно разбежались, хозяева пытались их догнать, но город уже начал слизывать следы событий.
— Давай сюда, — сказал Амадей, указывая на лавку под облезлым плакатом «Гуляем без поводков — штраф!».
Они усадили Парамонова, и тот сразу обмяк, его голова повисла на груди, как у манекена.
Илья отпрянул.
— Он… он умер?
Амадей приложил два пальца к шее Парамонова.
— Нет. Он слушает.
— Чего слушает?
— Себя. Или что там внутри него гудит.