Андрей Иванов – Рождение суда (страница 8)

— А что тут думать? Я вот жил… да что значит «жил» — жил в маленьком городке, на окраине столицы. Ходил в школу, женился, ребёнок родился.

Всё знакомое, всё своё.

Но стоило мне уехать на пять лет — когда вернулся, я ничего не мог узнать.

Везде ходят азиаты, пахнет пловом и жареным луком.

Дворы застроены, тротуары перегорожены машинами, дома растут как грибы, дырки заделывают, дырки новые делают.

Проехать невозможно, пройти невозможно.

То есть пока я там жил, я, видать, сдерживал изменения одним своим присутствием.

А стоило уйти попить пивка — всё… вот твоя жизнь, уже не твоя.

Амадей улыбнулся — мягко, с ядом.

— Совершенно верно. Мы не замечаем стареющих жён, пока они не упадут и не протянут руки, уговаривая лечь рядом в могилу.

Ты сдерживал перемены, Илья.

Настолько боялся их, что предпочитал не видеть предпосылок.

И стоило тебе уйти — всё посыпалось.

— Посыпалось всё! — Илья вдруг со всего маху швырнул бутылку об землю.

Стекло разлетелось с хрустом, и в тот же миг собаки, словно только этого ждали, сорвались с места и бросились к забору. Под истеричные крики хозяев они перемахнули через ограду и с воем понеслись в сторону улицы.

ʎ

Утро у неё началось с правильных звуков. Кофемашина выдохнула пар. В кухне тихо гудел холодильник. По телевизору ровным голосом читали сводку. На фронте шли тяжелые бои. Ведущая с лицом фарфоровой куклы просила граждан сохранять спокойствие, быть бдительными и сообщать о подозрительных людях, странных разговорах, лишних лицах во дворе. Всё это произносилось тем ясным бодрым тоном, каким обычно рекламируют зубную пасту и ипотеку.

Муж сидел за столом в белой рубашке и застегивал манжеты. Ответственный государственный служащий. Из тех мужчин, у которых даже дома лицо оставалось служебным, будто под кожей у них хранился герб. Он пил кофе мелкими глотками, косился на экран и иногда кивал, словно сводка лично нуждалась в его одобрении. Она поправила ему воротник, подала портфель, поцеловала в щеку и проводила до двери. От него пахло лосьоном после бритья, бумагой и властью среднего уровня, той самой, которая ещё не решает судьбы страны, но уже умеет испортить жизнь одному подъезду, одному дому, одной семье.

Когда дверь закрылась, квартира сразу стала просторнее. Она убавила звук телевизора, но не выключила. Пусть бубнит. Так дом казался заселённым. Так меньше слышно было собственные мысли.

Шампанское стояло в холодильнике со вчерашнего дня. Она вытащила бутылку, открыла её без суеты, налила в высокий бокал, потом перестала возиться с бокалом и стала пить прямо из горлышка. Пузырьки били в нос. На экране уже выступал какой-то эксперт с серым лицом и тяжелыми веками. Он говорил о скрытых угрозах, о внутреннем разложении, о том, что враг пользуется бытовой расслабленностью мирных граждан. Она усмехнулась. Враг, по его словам, прятался где угодно: в чужой шутке, в неправильно заданном вопросе, в человеке, который не слишком охотно любит родину по телевизионному образцу.

Она допила бутылку к полудню, приняла душ, накрасила губы и поехала в кафе к подругам. В кафе пахло ванилью, дорогим табаком и чужими деньгами. Подруги уже сидели за столиком у окна, обсуждали новую знакомую одной телеведущей, цены на импортный корм, какого-то следователя, который оказался мужем чьей-то двоюродной сестры. Разговор тек легко, с той ленивой жестокостью, которая появляется у людей, давно привыкших считать свою жизнь нормой, а чужую — отклонением.

Молодой парень появился сам собой. Сначала он просто долго смотрел на их столик. Потом подошёл с таким лицом, будто ошибся адресом, но ошибкой остался доволен. На нём была дешёвая кожаная куртка, чистые руки и та свежая самоуверенность, которая держится только до тридцати. Он сказал что-то смешное официантке, потом ей, потом уже сидел рядом, слишком близко, и слушал её внимательнее, чем слушал муж за последние пять лет.

Подруги поняли всё сразу. Одна закатила глаза. Вторая усмехнулась в бокал. Она почувствовала знакомое оживление, злое и весёлое. Будто в гладкой обивке дня внезапно разошёлся шов, и из него показалась живая подкладка.

В гостиницу они ехали на такси. Парень говорил мало. Он улыбался, смотрел на неё жадно и благодарно, как смотрят на удачу, которую не успели заслужить. В номере с тяжелыми шторами и стерильным запахом кондиционера он оказался старательным, горячим и бессмысленным. Всё произошло быстро, скомканно, с той жадностью, которая уместна в чужом номере среди белых полотенец, одноразовых тапочек и ламп из жёлтого стекла. Потом он лежал на спине, раскинув руки, и рассказывал ей что-то про музыку, про знакомого продюсера, про то, как надо валить отсюда, пока всё окончательно не превратили в казарму. Она слушала вполуха, застегивая платье. Слова про казарму её задели. Слишком точные. Слишком подходящие к этой стране, где каждый день начинался с просьбы быть бдительным и заканчивался сводкой, кто кого разоблачил.

Домой она вернулась к вечеру одна. Лифт поднял её на этаж с глухим металлическим стоном. В прихожей пахло паркетом, сухими цветами и псом. Ретривер уже ждал у двери, золотистый, ухоженный, с умной мордой и мягкими ушами. Он ходил вокруг неё, стучал хвостом по комоду и смотрел снизу вверх ясными глазами, как существо из мира, где всё ещё есть простые желания и честная радость.

Она смыла с лица дневную жизнь, надела спортивную куртку, пристегнула поводок и вышла во двор. Вечер был тёплый, с серой пылью на воздухе. Где-то в соседнем доме опять работал телевизор. Сквозь открытое окно долетал обрывок речи:

— ...в такие времена особенно важно проявлять гражданскую зрелость. Если вам известны факты подозрительного поведения соседей, не оставайтесь равнодушными...

Она скривилась. От одной этой интонации у неё всегда сводило скулы. Ей хотелось тишины, собаки, вечернего круга по знакомым дорожкам, запаха сирени у забора. Вместо этого страна лезла в окна, в лифты, в телефон, в голову. Всегда с одним и тем же выражением лица, строгим и липким.

На площадке для собак горели фонари. Песок лежал ровным прямоугольником. Скамейки стояли по периметру. Хозяйки в дорогих кроссовках держали в руках поводки и пластиковые стаканы с кофе. Всё выглядело так, будто вечер заранее прошёл согласование. Даже лай здесь казался отредактированным.

И тут она увидела их.

Двое мужиков у ограды, с бутылкой, с перекошенной пластикой тел, с тем видом, который сразу портил перспективу. Один сутулый, с колючим голосом и тяжелым ртом. Второй худой, тихий, с лицом человека, который выпал из общей схемы и до сих пор не понял, на каком этапе. Они сидели в стороне, но всё равно торчали посреди этого аккуратного пространства, как пятно мазута на кремовом ковре.

Когда один из них произнес «Храм собачьей жопы», она обернулась почти автоматически. Слова долетели отчётливо. Грубо. С насмешкой. Будто кто-то взял её вечер за тонкий краешек и окунул в грязную воду.

Она посмотрела на них тем взглядом, которым смотрят на треснувшую плитку в новом ремонте. На ошибку. На мусор, случайно попавший в кадр. Для неё они были системной ошибкой. Люди из чужого слоя. Лишняя органика в дизайне благополучного вечера. Такие не должны были сидеть здесь рядом с ретриверами, детскими колясками, фитнес-часами, пакетами из хороших магазинов. Им полагалось находиться где-то за пределами картинки, там, где город прячет своё нутро, чтобы приличные жители видели только фасад.

Ретривер насторожил уши и потянул носом. Она крепче взяла поводок. В голове мелькнула ясная мысль: позвонить. Пусть приедят. Для этого же их и призывают быть бдительными. Для этого и бубнят из каждого окна. Подозрительные лица. Нарушение порядка. Пьянство в общественном месте. Она даже представила, как скажет адрес ровным голосом, без истерики, как человек, который просто исполняет гражданский долг.

И в ту же секунду ей стало мерзко от самой этой готовности. От того, как легко чужая риторика прилипает к языку. Утром она слушала, как с экрана просят доносить на соседей. Днём в гостинице молодой парень смеялся над страной-казармой. А теперь она сама стояла у ограды и примеряла на себя роль внимательного винтика.

Она не успела решить, что ей противнее, мужики или эта мысль.

Бутылка вылетела резко, без предупреждения. Один из них швырнул её в сторону, просто от злости, от скуки, от желания что-то разбить в этой лакированной сцене. Стекло ударилось о край бордюра и разлетелось у самых собак. Звон прошил площадку. Песок брызнул. Хозяйки вскрикнули.

Ретривер рванулся так, будто в нём разом проснулись все волки его породы, все леса, все охоты, все древние команды крови. Поводок вылетел у неё из руки. Ещё секунду назад он шёл рядом с ней красивый, воспитанный, вычесанный, почти декоративный. Теперь это был живой золотой снаряд, летящий в сторону запаха, крика, стекла, паники.

Она сорвалась с места вслед за ним.

Кроссовки заскользили по песку. Сумка ударила по бедру. Сердце толкнулось в горло. Она уже не думала ни о фронте, ни о подозрительных соседях, ни о мужниной рубашке, ни о молодом любовнике, ни о том, какой именно порядок сегодня рухнул у неё на глазах. Весь её благополучный вечер собрался в одну простую задачу: догнать своего ополоумевшего ретривера раньше, чем он порежет лапы, вцепится в кого-нибудь или исчезнет в темноте между кустами.