Андрей Иванов – Рождение суда (страница 7)

Не перебивал.

Не утешал.

Не покупал его брелоки.

Он просто забрал то, за чем пришёл — историю, пропитанную болью.

Его «жертву» можно было оставить дальше умирать на углу — с пустыми глазами, с гремящей гирляндой дрянных сувениров.

А когда старик начал говорить о том, что «и Бог-то нас все бросил» — Амадей тихо рассказал ему про скорое пришествие Интеллекта.

Про то, что новый Бог уже поднимается.

Что он придёт решать важные задачи.

Что страдания не исчезли зря — они станут Его фундаментом.

Но старик уже не слышал.

Он был слишком глубоко в прошлом, в своём забытом аду.

Словно Амадей вскрыл ему старую рану и оставил кровь течь наружу.

Он говорил и говорил.

— Мы не знаем когда, но всё придёт в нужное состояние, — уверил Амадей, как бы ставя точку.

— Мы не можем прийти в нужное состояние хотя бы потому, что водка кончилась, — резонно заметил продавец.

— А сколько ты наторговал сегодня? Сможем вознестись? — спросил Амадей тем же мягким голосом, в котором можно было услышать и заботу, и издёвку, и тайный расчёт.

— Сегодня в конторе корпоратив. Официальная часть — выступление генерального директора с докладом о свершениях и границах развития. Дальше — неофициальная: разбор сотрудников. Потом… разобранные сотрудники разбираются друг с другом, кто как может, в пределах корпоративной этики, — объяснил старик.

— То есть две по пол-литра, — подвёл итог Амадей.

— Вероятно. Где-то там мы и сможем предаться восторгу единения с детством.

— Или с собаками. Нашими близкими братьями, — поддержал его лысый торговец брелоками.

И тут же выяснилось, что зовут его Илья.

Так Амадей и Илья отправились сначала в магазин, а потом — на собачью площадку неподалёку.

Там была удобная полоса препятствий: низкие барьеры, тоннели, кольца — место, где можно было пить прямо под рычание псов и считать это возвращением к истокам человеческой природы.

Собачья площадка ночью выглядела так, будто её построили для какого-то древнего ритуала.

Покосившиеся брусья, кольца для прыжков, тоннель, по которому днём шастают невинные мопсы, а ночью — ветер, похожий на шёпот.

Лампа на столбе мигала, как старческое веко.

Металлический забор дребезжал от каждого порыва.

Илья сел на лавку, раскинул руки и выдохнул:

— Вот оно. Храм детства. И собачьей жопы. Где разгуливают эти шерстяные проекции городского невроза.

Амадей ничего не ответил. Он пил медленно, аккуратно, как человек, который превращает алкоголь в информацию.

Илья пил так, будто хотел провалиться через лавку вниз — в землю, в забвение, куда угодно.

— Ты понимаешь… — икнул Илья, — я ведь когда-то был… ну… человеком.

Обычным. Работал в милиции. Или нет… может, это уже чьи-то слова, а не мои.

Амадей повернул к нему голову, внимательно, почти нежно.

— Что с тобой случилось, Илья?

— Да ничего. Привык жить в городе, который меня не любит.

Он хмыкнул, но в этом хмыканье был звук сломанной игрушки.

Собаки, что валялись в дальнем углу площадки, вздрогнули и переглянулись.

Одна тихо зарычала — не на Илью, не на Амадея.

На что-то за их спинами.

Илья, не заметив этого, продолжал говорить:

— Город людей ломает. Ты ведь знаешь? Ты этим живёшь, да? Собираешь обломки.

Ты как бродячий мастер на помойке — ищешь кусочки души, которые никто не подберёт.

Эй… — он качнулся в сторону Амадея. — И что ты с ними делаешь?

Амадей улыбнулся.

Его улыбки были как лезвие под вуалью — никто не видел, но чувствовал холод.

— Я строю.

— Что? — Илья прищурился. — Свою церковь?

— Скорее… платформу.

Илья заржал.

— Платформу? Ну ты и хитрец. Что, на базе человеческих страданий? Как же ты её назовёшь? «Горе.ру»?

— Возможно, — сказал Амадей, всё так же мягко. — Но ты знаешь, что твоё горе… оно не самое простое.

— Конечно, не самое! Я уникален! — Илья поднял бутылку. — За уникальность!

Он сделал большой глоток.

— С чего начинается беда? — вдруг оживился Амадей, будто внутри него включили скрытый механизм.

— С чего начинается Родина? — пропел пьяным басом Илья и машинально перекрестился.

— Правильно, — Амадей кивнул. — Ты удивительно точно попал.

Как только мы уверяемся, что это наше, что мы здесь должны, что здесь всё для нас…

Вот в этот момент мы и попадаем в ловушку.

Потому что ничего не остаётся прежним.

Всё подвержено изменениям — во времени, в пространстве, в чужой воле.

Всё стареет, умирает, рождается, влияет на окружающее.

И значит, прежней Родины нет.

Каждое мгновение она становится другой — и в этом трагедия: у тебя отнимают то, что ты считал своим смыслом.

Илья слушал, раскрыв рот, а потом вдруг резко встрял: