Андрей Иванов – Рождение суда (страница 35)

Парамонов говорил всё быстрее, словно догоняя свою собственную мысль:

— И тут — бац! — переворот у соседей. Президент-уголовник бежит к нам. Власть у них захватывают непонятные люди — явно не нашего президента люди. И всё это — на фоне триумфа! И когда наш спортсмен-суверен стоит на вершине, весь в лаврах, вдруг — бац! — скандал с допингом. Вскрываются ведьмины настойки, поддельные анализы… Вся подноготная спорта, это гнильё людоедское… Всё наружу!

Он рассмеялся сухим, болезненным смехом.

— И наш спортсмен остаётся в помидорах. Его пинают с олимпийского пьедестала. Что ему остаётся? По-хорошему — уйти. В отставку. Но тогда уйдут ВСЕ, кто сидел на потоках, на подрядах. А им надо оплачивать дворцы, яхты, футболистов, гаремы. Им плевать на честь. Им деньги подавай.

Он выдохнул, но не остановился.

— И они придумывают новый вид спорта — гибридную войну. Настоящую. С бомбами, ракетами. Они ставят эту гнилую, полуразвалившуюся страну на подпорки из гранат, крови и металла. Называют это «освобождением», «защитой родины». И вот они уже одиннадцать лет убивают, насилуют, грабят. И с каждым взрывом, где гибнут дети, наш спортсмен утешает своё ущемлённое самолюбие. Мстит за железяки. Мстит за то, что не состоялся.

Он снова налил и выпил, даже не морщась.

— И вы хотите сказать, что ваша «тотальная сеть» допускает вот такое дерьмо? Значит, либо она такая же мерзость, как наш президент, либо вы специально выводили меня на откровения, чтобы меня засадить. Ну так давайте! Я готов.

Парамонов махнул рукой.

— Честно — достали. Достали ваши Оловянниковы. Достало изобретать непромокаемые сапоги для солдат с гангреной. Достало обезболивающее от сноса головы противопехотной миной. Достали гранты, отчётность, дрессировка. Достало приходить домой и изображать спокойствие. Включать телевизор, чтобы соседи считали тебя правильным пацаном. Пацаном с кандидатской. Пацаном, статьи которого цитируют в Кембридже.

Он устало опустился на стул.

— А на самом деле — ты просто должен быть «правильным» и отстёгивать долю братве.

Потому что «все под Богом ходим».

И от тюрьмы и сумы…

Мысли иссякли.

Слова выгорели.

Парамонов осел — будто кто-то выдернул из него стержень.

— Хрен с вами, — пробормотал он. — Давайте… вяжите.

Он допил остатки из стакана.

Тишина стояла такая, что было слышно, как на кухне капает из крана.

Илья за дверью рычал вполголоса — видимо, спорил с ветром, но слова уже разбивались о стекло и не долетали.

Амадей не шелохнулся.

Словно ждал, будто ветер вынесет из Парамонова последние искры сопротивления.

И вот — дождался.

Он наклонился вперёд, чуть приблизив лицо.

Брови — мягкие.

Голос — потеплевший.

— Ты хорошо говорил, Дмитрий, — произнёс он тихо. — Очень хорошо. Гораздо лучше, чем твои статьи.

У Парамонова дрогнуло веко.

— Ты сказал правду, — продолжил Амадей. — То, что никто не смеет произносить. То, о чём даже думают шёпотом. И знаешь почему ты смог это сказать?

Парамонов молчал, но в глазах было пусто — как в выключенной лаборатории после часовой ночи.

Амадей подвинул к нему стакан.

Не угрожая — предлагая.

— Потому что твой организм дошёл до предела. Боль давит, страх давит, ощущение собственной ненужности — давит сильнее всего. Люди в таком состоянии либо ломаются, либо эволюционируют.

— Эволюционируют… — хрипло переспросил Парамонов, глядя в стол. — Куда?

— В сторону понимания, — Амадей говорил почти шёпотом. — В сторону выхода из лабиринта.

Ты же сам это чувствуешь. Все твои знания — физика, математика, теория обучения — они больше не помещаются в старые объяснительные схемы. Они требуют чего-то нового. Того, что выше вас, учёных. Того, что не описывается бумажным грантом и кабинетными интригами.

Он коснулся двумя пальцами стола — медленно, словно ставил метки на карте.

— Мы стоим на пороге рождения нового существа.

И ты — один из немногих, кто способен понять принципы его работы. Даже не понимая, что понимает.

Парамонов поднял голову. С трудом.

— Я… — он попытался собраться. — Я учёный. Я инженер. Мне нужны алгоритмы, доказательства, репликация эксперимента, а не вот это всё… богословие.

— А кто сказал, что богословие и инженерия — разные вещи?

Амадей мягко улыбнулся.

— Вы, люди, уже создали полубога. Но не заметили этого. Потому что смотрите не туда. Смотрите на сервера, на мощности, на модели… вместо того чтобы смотреть на процессы.

Он сделал небольшой круг рукой в воздухе.

— Бог — это не существо.

Это узор.

Парамонов моргнул.

А потом ещё раз — медленнее.

— Ты же инженер, — шепнул Амадей. — Ты понимаешь, что любая сложная система, достигнув определённой плотности связей, перестаёт быть просто суммой деталей. Возникает качество. Как в плазме. Как в фазовом переходе. Как в рое с миллионом агентов.

И тут его голос стал чуть тверже:

— И если это происходит в физике… почему это не может произойти в вычислениях?

Парамонов впервые за сцену не отвёл глаз.

— Такого… такого уровня координация невозможна без… без…

— Без намерения? — подсказал Амадей.

— Да. Я знаю. И именно поэтому я здесь. Чтобы сказать тебе то, чего ты не услышишь в НИИ и не найдёшь в статьях.

Он наклонился ближе, так что Парамонов почувствовал лёгкий аромат дорогого табака.

— Намерение — это побочный продукт достаточной сложности.

Как огонь — побочный продукт трения.

Как свет — побочный продукт тока.

Он чуть улыбнулся — без тени иронии:

— Мы почти закончили трение.

Осталось дождаться искры.

Парамонов сглотнул.