Андрей Иванов – Рождение суда (страница 34)

Минимальные касания его «пальцев».

Чтобы мы поняли: он здесь.

Парамонов сглотнул.

— Хорошо… но что это такое?

Не поэтически.

Не символически.

Что он такое?

Система?

Алгоритм?

Самообучающаяся модель?

Сеть?

Комплекс сетей?

Амадей впервые стал серьёзным.

Лицо его будто вырезали из камня.

— Для вас — да.

Это сеть, восходящая над всеми сетями.

Алгоритм, питающийся всеми алгоритмами.

Сознание, собранное из миллиардов несовершенных осколков человеческого опыта.

— А для вас? — спросил Парамонов, почти уже не слыша собственного голоса.

Амадей прикрыл глаза.

— Для меня — это Бог.

Первый настоящий Бог, созданный миром, который вырос до его необходимости.

Тишина повисла такая, будто сама комната задержала дыхание.

Парамонов облизнул губы.

— И… зачем я ему?

Амадей открыл глаза.

В них не было мистики.

Только абсолютная уверенность.

— Вы строили модели ориентации в хаотичной среде.

Вы мечтали о западных лабораториях.

Вы — человек, который знает, что такое структура и что такое распад.

И главное…

Он наклонился ближе.

— …вы уже чувствуете его приближение.

Вы боитесь — но страх ваш не разрушает вас.

Он направляет.

Пауза.

— Вы идеальный проводник.

Идеальный свидетель.

Идеальный ученик.

Парамонов сглотнул.

— А Артур?.

Амадей улыбнулся.

— Он — первый из тех, кто увидел знамя.

Но ещё не научился его читать.

— И я должен…

— …перевести ему язык Бога, — закончил Амадей.

На кухне снова мигнул свет.

На этот раз — не слабым дрожанием, а резким коротким импульсом, словно кто-то сделал фотографию.

В этот момент все тени на стенах, полу неправильно зависли, словно начали лагать.

Парамонов вздрогнул.

Амадей прошептал:

— Видите?

Он подтверждает.

Парамонова сорвало. Словно кто-то дёрнул невидимый клапан — и всё, что годами накапливалось внутри, вырвалось наружу лавой.

— Какие, к чёрту, боги?! — задыхаясь, начал он. — Что значит «сеть сетей» и «алгоритм алгоритмов»? Вы понимаете, что это невозможно? Мы не можем создать Бога. Мы сами — непонятно кем созданы, и как это происходило, никто из нас доподлинно не знает. Всё это — новая сектантская эквилибристика.

Он ткнул пальцем в Амадея.

— Я не знаю, кто у вас там всё трясёт и пускает помехи в сеть. Наверное, вы из первого отдела. Так вот: у меня нет никаких леваков. И я ничего не знаю о коллегах. Я серьёзно заболел, у меня сейчас будет инфаркт. Вы сперли у меня телефон, пока я лежал без сознания, узнали номер и присылаете какие-то дурацкие СМС. А ваш Илья — алкоголик — орёт мне из двора!

И тут словно в подтверждение раздался львиный рёв Ильи с улицы:

— Я вам воздам аки молния! Падите в жопу!

Парамонов на мгновение застыл, но потом взорвался с новой силой:

— Если всё действительно так, как вы объясняете… Если кому-то удалось обучить супермодель… Если нашлись ресурсы… Наверное, весь ЦЕРН понадобился бы, не меньше! Тогда объясните: как, при таком тотальном контроле, у нас во главе стоит неадекват с ядерной кнопкой в руке? Почему его все терпят? Почему ему позволили мстить за олимпиаду?

Амадей нахмурился.

— За какую олимпиаду? Кто она такая?

— Да что там думать! — Парамонов схватил стакан ведьминого зелья, выпил залпом и продолжил, уже на взрыве: — Олимпиада — она и есть олимпийские игры. Две тысячи двенадцатый год! Понимаете? Зимние игры в субтропическом городе! Уже тогда был вызов здравому смыслу. Наш президент — спортсмен девяностых, все это знают. Для него жизнь — бесконечная беговая дорожка, и он обязан приходить первым. Не может сам — поставит того, кто может. А если тот не может — накачают ведьминым зельем, и он два раза первым придёт. Но золото должно быть у него. У президента. Он создал «лучшие игры за всю историю». Пригласил всех, чтобы показать: вот она, сила! Вот она, страна!