Андрей Иванов – Рождение суда (страница 23)

Связь оборвалась.

Кровь заледенела.

Он стоял неподвижно, как статуя.

Плечи дрожали.

Ноги перестали слушаться.

Медленно, очень медленно — будто поднимая голову в петле — он начал поворачивать голову, несмотря на запрет.

На площадке, освещённые тусклой лампой, стояли Амадей и Илья.

Оба смотрели прямо на него.

Ни один из них не моргал.

ʎ

Сторож молча покачивался на своих тяжёлых ботинках, глядя куда-то мимо меня — будто слушал не слова, а фон, вибрацию, подтекст.

Иногда он кивал, но это было не согласие — скорее механическое движение человека, который уже всё знает заранее.

Когда я замолчал, сторож долго стоял неподвижно, будто ожидая, что я скажу ещё что-то. Но мне было нечего добавлять — я уже всё выложил. Даже то, что собирался держать при себе.

Наконец сторож вздохнул:

— Значит… на море поехали. Ага. — Он чуть усмехнулся: коротко, болезненно. — И вот так пропала?

Я хотел ответить, но сторож поднял палец, мягко меня останавливая.

— Смотрите. Я здесь давно работаю. — Голос его стал низким, ровным, как у врача, который должен сообщить тяжёлое. — Такие вещи… они не просто так случаются. Не на ровном месте.

Я сглотнул.

— Что мне делать?

Сторож посмотрел куда-то в сторону реки — туда, где в темноте торчали чёрные конструкции старого грузового понтона, мостки и заржавевшая лебёдка, похожая на скелет какого-то древнего животного.

— Вам надо к Гридневу, — сказал сторож почти шёпотом. — Он в курсе, где здесь… ну… странности случаются.

— Кто такой Гриднев?

Сторож будто не услышал вопроса.

— Только идите сейчас. Пока ночь. Пока тихо. Утром уже поздно будет.

Эта фраза была слишком точной, слишком уверенной.

Я почувствовал, как поднимается дрожь.

Сторож посмотрел прямо мне в глаза — и я понял: этот человек знает больше, чем говорит. Намного больше.

— Где мне его найти?

Сторож медленно поднял руку и указал на тёмный просвет между двумя глыбами бетонных опор. Там был проход, ведущий вниз, к реке. Узкий, неприметный, его можно было бы принять за технический лаз.

— Пройдёте туда. Затем выйдете к старой барже. Она полузатоплена, но ещё держится. Там сторожка. Он ночует там. Только… — сторож замолчал, подбирая слова, — не спорьте с ним. И не смотрите ему в глаза слишком долго. Он этого не любит.

Я похолодел.

— Почему?

Сторож отвернулся и, будто вспомнив что-то, взял свой металлический ящик, защёлкнул замок.

— А я вам кто? — сказал он уже другим голосом. — Сантехник. Мне бы краны чинить, а не ваши детективы разгадывать. Обратитесь в милицию.

— Он зевнул. — У меня смена кончилась.

И, не сказав больше ни слова, прошёл мимо меня, обогнул фонарь и исчез в темноте площадки, оставив меня одного — с направлением, с тайной, и со зловещим ощущением, что только что мне подбросили квест, который лучше бы не подбирать.

Ночь на Зоринской набережной тянулась, как старая резина: серо-чёрная, тугая, промозглая.

Когда сторож исчез, оставив за собой только слабый запах машинного масла, я остался один.

Совсем один.

Настолько, что даже собственные шаги звучали чужими.

Я посмотрел в сторону, куда тот указал.

Щель между бетонными глыбами казалась не проходом, а порезом на теле города — узким, неровным, будто кто-то пытался ножом вскрыть сымитированную кожу мегаполиса.

Я вздохнул, поправил воротник куртки — и пошёл.

Здесь не было света.

Только редкие отсветы от машин на верхней дороге, которые просачивались вниз, разбиваясь о стены бетонного коридора.

Запах сырости ударил в нос: острый, едкий, с металлическим привкусом.

Как будто воздух стоял здесь годами и его можно было резать ножом — и он бы звенел.

Я шёл медленно, чувствуя каждый шаг.

Под ботинками хрустел песок и мелкий стеклянный мусор — то ли от разбитых бутылок, то ли от чего-то более свежего.

Когда я дошёл до конца этого бетонного «горла», город закончился.

Передо мной была река — тяжёлая, чёрная, как расплавленный графит.

Течение не плескалось — оно дышало, тяжело, с надрывом.

А прямо у берега, покачиваясь, стояла баржа — огромная, полузатопленная, будто сама вода пыталась удержать её от падения в глубину.

Железо баржи ржавело такими пятнами, что казалось — она болеет.

Старым, запущенным недугом.

На корме горела маленькая лампочка — на последнем издыхании.

То загоралась, то мигала, то снова проваливалась в тьму.

Я опять вздохнул.

— Ну и место… — пробормотал я, хотя говорить не хотел.

Разговоры здесь казались неуместными — как шёпот в морге.

К барже вела узкая тропка между камнями — там, где трава высохла и превратилась в спутанные жёлтые нити.

Я ступал осторожно, будто ожидал, что земля может уйти из-под ног в любую секунду.

Когда я подошёл ближе, заметил лестницу.

Ржавая, скрипучая, она была наклонена под таким углом, что напоминала сломанную ступень пианино.

Под ногами заскрепел металл — громко, слишком громко для такой ночи.