Андрей Иванов – Рождение суда (страница 22)
Он вызвал такси. Отправил его домой.
Проводил до машины.
Пообещал забрать вечером.
Сенчуков больше не появился.
Потом были допросы у жирдяя.
Угрозы.
Разговоры про тюрьму «с правильной камерой».
Потом — задушевные беседы про баню и тёщу.
Потом снова угрозы.
Потом — беседа с Оловянниковым.
Тот давил на «коллегиальную сознательность».
Парамонов тридцатый раз повторял одну и ту же историю: про десятку до зарплаты и такси.
И вот теперь всё это выкладывает ему какой-то чёрт в плаще на собачьей площадке.
Словно у него перед глазами лежало дело, которое спецотдел так и не смог раскрыть.
Парамонов глубоко вдохнул сырой воздух площадки, пахнущий мокрой псиной и ржавым железом.
Он развернулся — резко, как будто обжёгся чужими словами.
— Ладно, ребята… весёлый вечер, спасибо, — сказал он, делая шаг назад. — Но мне пора домой. У меня статьи, отчёты… дела.
Он говорил быстро, слишком быстро — и сам слышал, как дрожит его голос.
Амадей вежливо наклонил голову, будто пропуская его вперёд.
— Конечно, конечно, — сказал он мягко. — У каждого своя дорога.
Парамонов сделал ещё один шаг.
Он почти поверил, что всё — отпустило.
Вот сейчас выйдет с площадки, вот зашагал бы по снегу к метро, и всё это — два алкаша, собачья стая, ночной бред — рассосётся.
И тут за его спиной прозвучало:
— «Ты ведь не слышишь запаха ваксы, да? Только он его слышал.»
Илья сказал это негромко, почти лениво, будто цитируя чей-то тост.
У Парамонова подогнулись колени.
Он обернулся резко, как раненый зверь.
— Что ты сказал?.. — его голос сорвался.
Илья смотрел на него пустыми, пьяными глазами.
Но в них была какая-то… чужая память.
Как будто он повторял чужие слова, не понимая смысла.
— Да ничего… — пожал он плечами. — Говорю, что если б я ваксу где учуял, я бы сразу в обморок грохнулся. Аллергия. Ужасная.
Но Парамонов уже не мог дышать.
Холодный пот стекал по позвоночнику.
Эту фразу говорил только один человек.
Сенчуков.
В тот последний вечер.
И никому — никому — больше.
Он говорил это, стоя в пустой лаборатории с рыжим светом ламп, трясясь, как осиновый лист:
«Ты ведь не слышишь запаха ваксы, да? Только я его слышу. Значит они уже здесь.»
Илья мог знать это только одним способом:
Кто-то ещё был там.
Кто-то слушал.
— Я домой, — прошептал Парамонов, уже почти бегом уходя прочь.
Опять это ощущение, что всё измазано ваксой. Запах повсюду. И резкий приступ тошноты. Словно что-то пробиралось из подсознания Парамонова, давало свои ростки. Какие-то флешбеки…
Но связь с реальностью рвалась под ногами, как старая рогожа.
Шум собачьей площадки поплыл, искажаясь в гул городского дыхания.
Фонарный свет казался слишком жёлтым, слишком плотным.
Снег — слишком тёмным.
И его собственное имя в голове звучало чужим.
Он ускорил шаг.
До выхода оставалось метров десять, когда телефон дрогнул у него в руке.
Первый звонок за весь день.
Неизвестный номер.
Хриплые две цифры, будто набранные из параллельной реальности: +79–…
Он остановился.
Мир стал плоским, как лист бумаги.
Собаки перестали лаять.
Ветер затих.
Он ответил.
— Алло?.. — голос едва прорезался.
Полсекунды шипения.
Потом — тихий, почти детский шёпот:
— Не верь им. Они тебя используют. Иди домой. Не оборачивайся.