Андрей Иванов – Рождение суда (страница 21)

Эти слова ударили Парамонова сильнее бутылки.

ʎ

Амадей снял шляпу, повертел её в руках, внимательно рассматривая, будто на подкладке был написан чей-то приговор.

— Значит, у вас тоже кто-то исчез, — произнёс он негромко. — Из вашего окружения. Пропал… — Он покрутил пальцами в воздухе и тихо свистнул.

— Я не понимаю, зачем мне с вами это обсуждать, — отрезал Парамонов. — Я вас вижу впервые. И мне пора.

— Извольте, — Амадей жестом указал на выход из площадки.

Но Парамонов не двинулся.

Что-то удерживало его — неясное, липкое, тревожное.

Илья тем временем размахивал брелоком, как маятником, насвистывая какую-то странную мелодию.

Два придурка.

И надо уходить.

И тут Амадей произнёс:

— Вы ведь помните Сенчукова. Инженера из группы сына заведующего… Как его… Оловянников, кажется? Магнит для зарубежных грантов, с роскошным BMW и собственной парковкой у подъезда. В его команде трудился этот достойный человек — Сенчуков. Всегда в одном и том же свитере с оленями, в ободранных туфлях, с русой бородой и всклокоченной шевелюрой. Он был как бюст в фойе: неподвижный, неизменный. К таким привыкают как к мебели. Даже женщины при нём примеряли бюстгальтеры — будто его нет.

Парамонов застыл.

— Он делал всю научную работу за Оловянникова, — продолжал Амадей. — Тащил гранты, отчёты, проекты. А тот выплачивал его бесчисленные кредиты. Поговаривали, что он же его на эти кредиты и подсадил. Чтобы не связывался с бандитами… Зачем? Есть ведь официальные бандиты — коллекторы или исполнители. Им не заплатишь — и всё. Только Оловянников мог его вытащить. Удобно, не правда ли?

У Парамонова в груди что-то холодно сжалось.

— Пару раз его коллекторы так отделали, что он месяцами лежал в больнице, — спокойно говорил Амадей. — Когда решил подхалтурить в соседнем НИИ. А потом… этот тихий, незаметный человек пришёл к вам. Да? Господин Парамонов?

Что он у вас просил?

Парамонов был ошарашен, как если бы в него одновременно бросили десяток бутылок.

Как он узнал? Откуда? Почему?

Это была спецоперация. Не могла не быть.

Парамонов видел, как работает спецотдел — их жирный весельчак с сальными волосами, который вечно терся между лаборантками или пил коньяк у Оловянникова в кабинете. Но иногда он вспоминал о своих функциях и вызывал людей на «душевные беседы».

Он интересовался родственниками, кредитами, соседями, мягко сочувствовал, хлопал по плечу и вдруг, как бы между делом, спрашивал:

— А твой сосед… как он? С кем дружит? Ты же знаешь.

Если отвечали слишком резко, доставался компромат — какая-нибудь статейка в мутном онлайн-издании. В таких играх Парамонов уже варился — видел, как они разворачиваются.

Нужно было что-то «слить», безвредное.

Поэтому они заранее договаривались с коллегами, что это будет за «информация».

Как правило — фейковые статьи в фейковых журналах, что-то вроде:

«Алгоритмы локальной стабилизации в роботизированных системах малой мобильности».

Журнал: «Техническая кибернетика и полевые системы».

Набор заумной шелухи.

Но жирдяй с погонами ловил кайф.

Его лицо становилось одухотворённым, он ощущал себя охотником на шпионов.

Дальше шла докладная записка, начальник делал вид, что разрабатывает «мероприятия».

Папка.

Кабинет директора.

Коньяк.

Кивания седыми головами.

Заведующего вызывали, задавали вопросы про «мобильные системы».

Закончив — клали в пепельницу листочек с цифрой.

Кто-то закладывал имущество, чтобы рассчитаться.

Кого-то оставляли в покое.

Иногда жирдяй просто нажирался и всё забывал.

Это случалось чаще всего.

Но иногда сверху требовали крови.

Им нужны были реальные дела о шпионах.

Потому что сверху над ними тоже сидели «сверху», и по цепочке все должны были показывать результат.

В такие моменты директор НИИ активно нанимал новые кадры.

Самых бесполезных.

Тех, кого не жалко.

И тогда появлялись исчезновения.

Но Сенчуков — нет.

Он был ключевой шестерёнкой. Без него работа Оловянникова рухнула бы.

И вот он приходит к Парамонову.

Просит помощи.

С красивым баритоном, который мог бы петь про горы, про друзей, про юг — но говорил о другом.

О том, что его вычислили.

Что подъезд измазан солидолом или армейской ваксой.

Что дома был обыск.

Что пропал чайник.

И что его «ведут корневики».

Просил спрятать у себя хотя бы на неделю.

Парамонов тогда испытал отвращение — липкое, невыносимое.

Как будто застали его за чем-то неприличным.

Или он увидел в Сенчукове свою собственную судьбу.