Андрей Иванов – Рождение суда (страница 2)
— Артур Степанович, вы не волнуйтесь, простая формальность. Вы же Артур Степанович?
— Да, так меня зовут. Представьтесь, пожалуйста.
Он улыбнулся, но за удостоверением не полез.
И от этого стало только хуже — непонятно, что лучше: чтобы он показал корочку, или чтобы не показывал вовсе.
— Артур Степанович, меня зовут Илья Андреевич. Можно просто Илья. Я представляю городскую организацию, и у нас к вам несколько вопросов.
— Таких, что нужно перекрывать трассу? — неожиданно осмелел я, скорее от страха.
— Нет, это совпадение. Наш водитель не справился с управлением. Мы хотели встретиться с вами в ближайшем кафе. За чашкой кофе. Ваша спутница поедет с нами, а там мы и поговорим.
Он показал в телефоне карту — действительно ближайший населённый пункт.
Но Илья…
Он был в плаще и шляпе, небрит, с золотым зубом во рту. Кто сейчас вставляет золотые зубы? Цыгане?
В этот момент мимо прошла Ольга — под руку с другим таким же плащеносцем. Странно, но я не почувствовал ничего. Всё выглядело буднично. Как будто Ольга — а Ольга она и есть Ольга, моя спутница жизни — просто шла со своим клиентом, что-то ему рассказывая. В такие моменты я не вмешиваюсь. Бывали печальные прецеденты.
— Артур, мы с тобой договорились?
Этот переход на «ты» вернул меня к реальности.
Вдруг стали слышны шумы: ропот толпы, собирающейся вокруг «аварии», редкие гудки, шелест встречных машин. Появилась луна — настолько яркая, что хотелось её выключить. Или хотя бы приглушить. Почему она так светит, как битый пиксель в небесном экране? Может, на Луне тоже можно ночью смотреть на Землю? И среди миллиардов светящихся точек где-то буду я…
Чёрт знает что в голове.
Пока мысли скакали, Илья исчез. Они просто уехали.
А я остался среди водителей, которые сообразили, что их развели — никакой аварии, никто не истекает кровью, никакой драмы. Никто не ползёт от горящей машины, волоча оторванную ногу.
Толпа взбесилась.
Не найдя виновных, они решили, что виновен я.
— Что ты тут устроил?! Думаешь, просто так отмажешься?! — орал самый активный фуровод. Эти ребята вообще считают нас муравьями на их дороге. Они работают, мы мешаем. Нас можно давить и размазывать.
Двое его приятелей держали, но ненадолго.
Мне ничего не оставалось, как прыгнуть в машину и рвануть в сторону того самого населённого пункта.
Но, видимо, я нажал на газ слишком медленно.
Заднее стекло разлетелось вдребезги.
Толпа уже бушевала: водители всех мастей.
Вот что бывает, когда людей лишают зрелищ.
Они начинают создавать их сами.
ʎ
Больше не было весёлой дороги.
Не было храпящей Ольги.
И от этого всё разрушилось.
Оказывается, человек определяет огромный пласт реальности — если не всю её. На всём лежала печать её мнения.
«Радио? Да там одна и та же волынка. Платишь — попадаешь в барабан, и он крутит тебя, пока не закончатся деньги. Фигня это всё».
Ольга любила сразу два несовместимых мира: классическую музыку и совершенно ужасные ум-ца-ца мотивы, примитивные до пошлости. Ей нравилось — и она не считала нужным это скрывать.
«Малевич — не художник. Малевич — провокатор. Кто-то вложил в него бешеные деньги, он и издевался. Рисовать не умел, а хотелось. Решил всех унизить. Мол, вы ни черта не понимаете в живописи — вот вам, восхищайтесь».
Цвет обивки салона. Материал сидений. Расположение приборов. Моя небритая физиономия в зеркале. Осыпавшиеся чёрные гнилушки домов, раскиданные по средней русской полосе. Всё носило её печать и лежало на своих местах.
Теперь всё взлетело, перемешалось, потеряло геометрию и вращалось как водоворот. Зацепиться было не за что: механизм гравитации и упорядочивания увезли с собой золотозубые полковники — так я их окрестил. Надо же было как-то определить этих людей.
Не путать с золотопогонниками — теми, кто когда-то отстаивал честь, царя и веру.
А что можно отстаивать с золотыми зубами — было загадкой. Какую веру? Кришнаитскую? Но кришнаиты так официально говорить не умеют.
Скорее всего, дело было в недвижимости.
Кому-то мы наступили на любимую мозоль.
Мы занимались флиппингом — покупали разбитые квартиры, превращали их в нормальные и продавали. На Ольгиной квартире провернули одно дело, потом второе, третье. Потом пришёл человек. Сказал:
«Я работал в авиакомпании. Теперь на пенсии. Живу в Голландии. Хочу вложить деньги».
У него было ОКР. Первым делом он выяснял, где здесь туалет, и шёл мыть руки. Однажды похвастался, что провёз через границу порошок.
Круто, думаю. Кокаин из Голландии. Смелый парень.
Но нет — стиральный порошок. Он долго рассказывал, как стирает носки в раковине и какой это кайф.
Едва ли он мог увезти Ольгу. Не тот тип. И вообще потом он «потерялся», решил сам заняться бизнесом. Купил квартиру в центре и изуродовал её до состояния катакомб — чтобы, наверное, микробы заблудились. Продавал её год, хотя с нами прокручивал по три квартиры в год. Что было дальше — не знаю, да и думать скучно. Тип он был унылый, хоть и ходил в плаще и шляпе — но без золотого зуба.
А был ещё вечно пьяный грузин. Вот с ним были настоящие проблемы.
Обычно радушный и весёлый, с похмелья он превращался в смесь безутешной вдовы и кавказского громовержца. Менялся как сентябрьская погода. Метался, рвал, потом каялся и хныкал, затем переходил к чёрным угрозам.
Он блажил и взрывался именно тогда, когда казалось, что всё идёт идеально.
«Меня предали!» — объявлял громовым голосом. Поводом могло стать всё, что угодно. То, что он вчера лично одобрил, сегодня становилось неприемлемым.
Он подозревал нас — да что там, открыто называл мошенниками и криворукими специалистами.
«Меня все обманывают!» — кричал он и снова погружался в жалобы.
Странный толстый человек. В нём было что-то от старых тбилисских двориков — мягкая сила, спокойный жар, который не выставляют напоказ. Профиль резкий, кожа тёплая, короткая стрижка, задумчивость во взгляде — будто решает, кого простить сегодня, а кого оставить за дверью.
Он обладал прекрасным артистическим талантом. Приехав из далёкой горной страны в нашу столицу разврата и наживы, быстро понял, как тут всё устроено. Выучился на юриста, устроился в серьёзную контору и стал зарабатывать на махинациях с землёй. Тогда это было модно: переводить сельхозугодья в личное пользование.
Паи скупались так же, как когда-то на западноафриканском побережье покупали золото за стеклянные бусы. Особенно в начале.
Главное — он вовремя соскочил.
Когда пошли уголовные дела, растущие как пена возмущения обездоленных колхозников, он уже сидел на пакете недвижимости в центре и занимался посуточной арендой.
Пока не встретил нас.
Три года он изучал нас.
Подсылал «нужных» работников, уводил наших, копировал решения, анализировал схемы.
И в конце концов запустил свою линию.
У него получилось — но конкурировать с нами не мог по простой причине: жадность. Можно истратить кучу денег на интерьер и получить унылую серость. А можно потратить меньше, но вложиться в пару важных деталей — и комната заиграет. Ему было жалко на всё, и ему действительно казалось, что его всегда обманывают.
Мог ли он быть замешан? Зачем?
Мы давно разошлись. Он, конечно, устроил очередной скандал в духе «вы всё украли», но это был финальный аккорд его личной оперетки. Его маленькая победа.