Андрей Хворостов – Зов Оз-моры (страница 49)

— Не хочу даже думать об этом! Сделаю всё, чтобы не потерять его.

— Тогда ты неправильно себя ведёшь. Не давать мужчине — это верное средство не удержать его, а утратить навсегда. Зря ты его так наказываешь. Нужно подавлять в себе обиду.

— Дело не только в обиде. Меня он начал бесить. Меня тошнит от запаха его пота.

— От запаха пота? — изумлённо подняла брови Инжаня.

— Да.

— Вспомни дорогу в Томбу. Тебя ведь корёжило и от запаха лещей?

— Да, аж выворачивало.

— Выходит, не только мужнин пот тебя раздражает, но и вяленая рыба… Да ещё мочёных яблочек тебе хочется… — засмеялась Инжаня. — Поздравляю тебя, Толганя!

— С чем? — удивилась Варвара.

— Ты ведь ни разу не рожала… но неужели подруги тебе ничего не говорили?

— Хочешь сказать…

— Да, Толганя! Мечта твоя сбылась. Будь с Денисом ласковей и постарайся больше думать о ребёнке.

Инжаня позвала Дениса, подошла к печи и пощупала панары. «Подсохли!» — сказала она, сняла их с жерди, расстелила на скамье, посыпала солью и начала напевать:

Модань кирди Мастор-ава,

Сявок Толгать обжаманза,

Сталманза, кяжанза.

Валхток кувалманза,

Панть кочкярязонза.

(Повелительница земли Мастор-ава,

Возьми обиду Толги,

Её гнёт, её гнев.

Спусти по спине,

Выгони к пяткам.)

Пропев мормацяму, она открыла дверь в избу и сказала:

— Сейчас Мастор-ава выпроводит сялгадому. Гнать будет в Тона ши, в руки самого Мастор-ати. А вы подождите пока надевать панары. Тешьтесь. Прямо здесь.

Денис недоумённо посмотрел на Инжаню:

— Тешиться при тебе что ли?

Та оделась и вышла во двор, оставив их наедине…

Варвара подошла к мужу, обняла его и прошептала: «Прости меня, Денясь!»

Глава 27. Русский выков

Ночь была кристально ясной, и Денис, выйдя во двор до рассвета, не сразу вернулся в избу. Он, словно заворожённый, разглядывая небо. Редко когда увидишь такое изобилие звёзд! Под небесным Коромыслом[1] он рассмотрел туманное пятно, а в Стожарах, помимо шести самых ярких огоньков, различил множество других — тусклых, едва заметных…

— Экий чудной год! — вздохнул он. — Лето тянулось-тянулось-тянулось… а потом сразу морозы начались. Осени будто и не было…

И правда, накануне Михайлова дня[2] ветер принёс такую стужу, какая редко случается и в январе. Замёрзло снежное месиво на дорожках. Даже в валенках было боязно ходить: того гляди поскользнёшься.

Вернувшись в избу, Денис встал перед дальним углом, где в христианских домах висят иконы, и начал тихо шептать: «О Господень Архангел Михаиле, излей миро благостыни на раба твоего Дионисия и рабу твою Варвару…»

— Опять меня Варварой назвал! — недовольно пробурчала жена: она уже не спала, просто нежилась в кершпяле.

— Это христианская молитва, — строго ответил Денис. — Не Пёрышком же мне тебя в ней называть… Толганя.

— Кельме-ате сейчас нужно молиться, а не Архистратигу Михаилу, — бросила Варвара.

— Это ещё зачем?

— Озимые мороз бьёт. Деревня страдает. Надо Кельме-атю угостить, чтоб рожь не погибла. До завтрака кисель квасим.

— Кисель, — хмыкнул Денис. — У нас его варят к поминкам.

— Это у вас, у рузов… а мы им Кельме-атю кормим. Надо квасить, Денясь! Принеси воды. Ты ведь ходишь уже.

Денис вновь накинул тулуп, осторожно дошёл до колодца, всмотрелся в небо на востоке. Над гладью Челновой сияла Волчья звезда. Значит, вот-вот начнётся рассвет…

— Ну, что? — поинтересовалась Варвара, когда Денис вошёл в сени. — Не заболела опять нога?

Он поставил ведро рядом с дверью.

— Нет, но ходить боязно. Заледенел двор, запросто поскользнуться можно. Как же ты пойдёшь к Инжане?

— Сегодня к ней не идти, а завтра видно будет. Говоришь, зачем нужен кисель? Может, Кельме-атя снег опять дарит? Ходить легче, нежели по льду.

— Ты лучше стала говорить по-русски, Толганя! — подлизался к жене Денис.

— А ты не можешь по-мокшански. Лентяй! — ущучила его Варвара.

Она размешала в воде овсяную муку, бросила в него закваску и сухой измельчённый укроп.

— Ну вот! Внеси ведро в клеть, поставь возле печи. Завтра кисель варим. И мы едим, и Мороза кормим.

— А что у нас ныне на завтрак? — полюбопытствовал Денис.

— Калонь коршампяль.

— Из тех окуней, что Офтай позавчера принёс? Не надоела тебе рыбная похлёбка, голубка моя?

— Не коршампяль надоел. Варить надоело! — злобно буркнула Варвара.

— Как бы Инжане опять не пришлось нас мирить…

Инжаня оказалась легка на помине. Как только Денис и Варвара дохлебали остатки окунёвой ухи и начали убирать со стола, явилась нежданная гостья — раскрасневшаяся, в валенках и толстой овчиной шубе, с двумя небольшими прямоугольными свёртками в руках.

— Не ждали? — с порога сказала она. — С праздником, Денясь!

— Вот не думал, что волховка поздравит меня с Собором Архистратига Михаила…

— Что-то ты неприветливый. Опять с Толгой поссорился? Будь теперь с ней помягче. Она ж чреватая. Твоего ребёнка носит…

— Да мы и не ругались вовсе, — вмешалась в их разговор Варвара, которая протирала посуду пучком сухой крапивы.

— Вот и не ссорьтесь, — наставительно сказала Инжаня. — Я твоему мужу кое-что принесла.

Она вручила Денису первый свёрток.

— Ветхий завет? — спросил он.

— Нет, — таинственно ответила Инжаня.

— А что же?