Андрей Гордеев – Тайна заброшенного монастыря (страница 7)

– Минут через пять в Пухту въедем. Что говорить-то будем сестре? – спросил он.

– Что говорить? – вздохнул Мифодий. – Я вот всю дорогу думаю, как нам теперь в пустынь попасть. На рожон в Тахручей не полезешь. Сколько этих вояк может быть? Где они сейчас? Как пальнут из засады, зараз нас перестреляют, как куропаток. На разведку бы сходить, узнать, что и как.

– На разведку день уйдет точно, а может, и два, – стал рассуждать Баженов. – Начинать надо с Педасельги. Были там эти бандюги или нет? Потом в Тахручей ехать. Но скрытно подъехать нельзя. Лошадь через лес не пройдет, снег глубокий, а по дороге всё видно днем, и где угодно можно на засаду нарваться. А пешком идти по лесу тридцать верст не пойдешь. Только ночь остаётся. И то ночью в избу никакую не зайдешь – не откроют: боятся люди. И собаки брехать будут на чужого. Но я готов сходить разведать. Не впервой. Но это только в следующую ночь.

– А если эти вояки в Тахручье остановились? – продолжил священник. – Сколько они там пробудут? И мы будем каждую ночь в разведку ходить? А если они уже в Педасельге? И кто-то им сказал, что мы обратно через деревню не проезжали? Уж быстро узнают, что мы только в Пухту могли проехать.

– Нет, сегодня эта банда в Педасельгу не поедет, – возразил Прокопий. – Не дураки они ночью под наши пули лезть. А вот к утру могут. Тогда да, до Пухты они быстро доберутся.

– Что же делать? К утру нас в Пухте не должно быть. И в Петрозаводск возвращаться нельзя… – Задумался иерей и обратился к Лазареву: – Семён, может, ещё какая дорога есть?

Лазарев помолчал и медленно ответил:

– Была дорога ещё. Как раз зимняя. Летом там не проедешь – топко, воды много. По ней монахи лес, камень возили через Погост на железнодорожную станцию. Там всё грузили на поезд и гнали на продажу в Петрозаводск. Лес-то в основном зимой валят и продают. Летом лес не вытащишь – болота кругом, вода, буреломы. Вот только я по той дороге уж лет пятнадцать не ездил. Уж и забыл, как ехать. Да и есть ли она сейчас? Поди монахи с этой кутерьмой в России могли лес-то и не возить.

– И что от монастыря намного ближе до станции, чем до Петрозаводска? – спросил Прокопий.

– Почитай, до станции им ехать надо было верст тридцать, а до города через Тахручей и Педасельгу около ста, – ответил Семен.

– Вот у твоей сестры и спросим про эту дорогу, – пробасил Мифодий. – И нечего делать, скажем ей как есть. Что едем в Яшезерскую пустынь по делам церковным. И то, что на нас напали, тоже надо сказать. Но про то, что мы на дороге этим бандитам устроили, говорить не надо.

– А сколь от Пухты твоей до монастыря вёрст будет? – снова спросил Баженов Семёна.

– От Пухты, не доезжая до Погоста двух вёрст, поворот налево должен быть. Это вёрст двадцать. А там ещё до пустыни по зимней дороге около двадцати пяти вёрст. Если, конечно, эта дорога есть, – ответил Лазарев.

6.

Впереди посветлело. Уставшие путники выехали на укатанную дорогу. Налево дорога терялась в темноте леса. Направо виднелась окраина небольшой деревушки. Это и была Пухта. Если проехать через всю деревню и дальше восемь верст, то снова окажешься в Педасельге. Был поздний вечер. Немногочисленные жители, рано ложившиеся спать, готовились ко сну, а некоторые уже затушили огни. Кое-где лениво брехали редкие собаки. Лазарев подъехал к одноэтажному дому, стоявшему вначале деревни, и осадил лошадь. Позади него остановилась бричка. Лазарев открыл калитку и прошел к высокому крыльцу дома, постучал в окно. Вскоре путники сидели в жарко натопленной избе и пили чай. Предварительно лошадей распрягли и завели в конюшню. Розвальни с грузом затолкали во внутренний сарай дома, закрыв изнутри тяжелыми деревянными воротами. Туда же из брички перенесли ящик с динамитом и пулемет, завернутый в мешковину.

Клавдия Ильинична, родная сестра Семена Лазарева, маленькая женщина пятидесяти лет, готовила незамысловатый ужин и беспрерывно говорила. Новостей житейских накопилось немало. С братом она не виделась около года, с тех пор как Семен приезжал на похороны её мужа. Жила Клавдия Ильинична с тремя детьми: тринадцатилетним Ванюшкой, пятнадцатилетним Григорием и двадцатидвухлетней Дарьей, а также со свекровью, бабой Евдокией. Свекрови перевалил восьмой десяток, и она, маявшаяся от болей в ногах и пояснице, почти все время, как и сейчас, лёжа грелась на печной лежанке. Был у Клавдии Ильиничны еще один сын, старший Илья, который вот уже как два года погиб на войне с германцами. Сыновей Ванюшку и Григория Клавдия Ильинична загнала спать. «Нечего тут взрослые разговоры слушать!» – прикрикнула она на мальчишек, пристроившихся было на скамейке около стола, где сидели гости. Дочь Дарья помогала матери готовить и накрывать на стол. Это была среднего роста, черноволосая, сбитая, живая девушка с округлым лицом, на котором выделялись блестящие зелёные глаза с большими ресницами и маленький, чуть остренький носик. Этот носик-курносик придавал ей так притягивающие мужчин беззащитность и детскую наивность. Она была в том созревшем возрасте, когда уже необходимо быть замужем. И так и было в прежние времена, но сейчас война отобрала почти всех женихов. В Пухте и близлежащих деревнях холостых парней для нее не было: кто погиб на этой проклятой войне, кто до сих пор не вернулся с фронта и мотался по дорогам революционной России, кто пришёл настолько искалеченный немецкими пулями и снарядами, что о семейной жизни и мужских обязанностях не думал. Редких вернувших солдат расхватали наиболее шустрые девки. Поэтому Дарья сразу обратила внимание на ладного Прокопия и украдкой бросала на него томные взгляды. Баженов случайно поймал взгляд Дарьи. Таких взглядов он в своей жизни ловил немало и прекрасно понимал состояние бросавших эти взгляды девушек. Но он быстро отвел глаза и старался больше не смотреть в сторону Дарьи – Дарья была племянницей Семена, и Баженов не хотел возникновения хоть какой-либо неприязни между ним и своим новым боевым товарищем, тем более из-за какой-то девчонки. Да и Варвара в Педасельге помучила сегодня Прокопия изрядно. Он до сих пор помнил упругое тело молодой вдовы.

Клавдия Ильинична присела наконец к гостям за стол и полюбопытствовала:

– Куда ж вы едете? В Погост, что ли?

– Нет, не в Погост, – ответил за всех Мифодий. – Едем в Яшезерскую пустынь по делам церковным, очень неотложным и нужным. Вот только загвоздка у нас вышла! Не могли на Тахручей проехать. Какие-то люди нехорошие по дороге завелись. С оружием! Шалят, стреляют.

– Ой! Вот беда-то! – всплеснула руками Клавдия Ильинична. – И то правда! Нынче тоже с ружьями приезжали. У Матрёны Сёмкиной лошадь забрали. Говорят, для нужд рилюции какой-то!

– Не «рилюции», а ре-во-лю-ци-и, – поправила Дарья, снисходительно посмотрев на мать и сказав слово «революция» по слогам с чувством собственной гордости, что она знает такие слова.

– Да-да, этой! Как дочка сказала, – согласилась хозяйка и снова полюбопытствовала: – А что случилось-то? Неужто вас кто-то тронул?

– Нет, не успели тронуть, – продолжил иерей. – Мы услышали впереди выстрелы, даже бомба разорвалась, и успели свернуть на дорогу к вашей деревне. А потом слышали, как кто-то проскакал по дороге на Педасельгу. Много людей проскакало! Нас темнота спасла. Развилки-то к вам почти не видно с тракта вытегорского. В Тахручей ехать не рискнули. К вам по совету Семёна приехали. Ночевать-то в Тахручье хотели.

– Да-да, – согласилась Клавдия Ильинична. – Куда уж в Тахручей теперь ехать?! А у меня места всем хватит. – И удивленно воскликнула: – А как же вы теперь в пустынь-то попадете?

– Вот это-то, Клавдия Ильинична, мы и хотим у вас спросить, – ответил священник. – Говорят, есть ещё одна дорога к монастырю. Зимняя. Через Погост.

– Ах, это та! – вспомнила хозяйка. – Дак и Семён её знает.

– Забыл я уже, Клава! Поди, лет пятнадцать по ней не ездил, – вздохнул Семён.

– Даже не знаю, – задумалась Клавдия Ильинична. – Может, её уже снегом занесло.

Семён Лазарев уныло проговорил:

– Да, по глубокому снегу мы не проедем.

Мифодий и Прокопий также погрустнели.

– Не проедем! – повторил твердо Семён. – Даже если проводника найдем.

– А что проводника искать! – встрепенулась хозяйка. – Мой Гришка давеча, с месяц назад, по ней с монахами ездил. Я его тут пристроила к монахам на нашем Лютом бревна возить до станции. Всё копейка в дом!

– Да что ж ты молчала?! – радостно вскрикнул брат. – Зови Григория!

– А ты не спрашивал, – заворчала сестра. – И ты не кричи. Я же говорю, может, там ужо и дорога-то вся под снегом. – И пошла будить сына.

– А что коня Лютым назвали? Злой, что ли? – спросил улыбающийся Баженов, который, как и иерей Мифодий, воспрянул от появившейся надежды.

– Да нет, – усмехнулся Семён, – как раз наоборот. Слишком спокойный. Иногда и с места не сдвинешь, упрется как баран. В шутку и назвали Лютым.

Вышел Григорий, высокий, худенький подросток с живым, любопытным лицом. Было видно, что он не спал. И по тому, как он начал говорить, стало ясно, что он слышал весь разговор взрослых.

– Что дорога! Дорога ничего! – произнёс Гриша, важно расположившись на скамье за столом, весь распираемый от гордости, что его, мальчишку, слушают взрослые. – После меня монахи ещё с неделю бревна возили. Дорогу-то хорошо укатали. А за две недели снега немного выпало. Думаю, проехать можно. Но не шибко. Шагом ехать нужно.