Андрей Гордеев – Тайна заброшенного монастыря (страница 6)

Баженов, расслабленный, чуть уставший, приятно опустошённый и с диким чувством голода, сидел за столом в доме Варвары в одних брюках и рубашке навыпуск. Он жадно хлебал щи, дымящиеся в тарелке и только что налитые хозяйкой. Искоса посмотрел на Варвару, согнувшуюся над плитой. Её округлые бёдра, выделяющиеся на обтягивающем их платье, опять возбудили в нём желание. Ладони Прокопия как будто вновь ощутили шелковистую, упругую кожу Варвары. Варвара выпрямилась, посмотрела на Баженова и улыбнулась чуть полуоткрытыми, влажными губами. Лицо её пылало свежестью и довольством, а глаза светились той умиротворённостью и открытостью, которая присуща женщине, не так давно отдавшей всю свою накопившуюся в томящемся теле страсть ласкающему её мужчине. Прокопий доел щи. Варвара нагнулась поставить на стол чугунок с картошкой. В глаза Прокопию бросились её яркие, блестящие губы и округлые груди, нахально выглядывавшие из верха платья. Он не выдержал. Выскочил из-за стола, опрокинув скамейку. Схватил со спины Варвару за талию. Чуть оттащил её от стола. Повернул к себе. Обнял. И впился губами в её притягивающую и бесстыдную улыбку. Затем, приподняв Варвару над полом, понёс её на ещё не остывшую от недавних ласковых потех постель.

5.

Около четырех часов дня бричка и розвальни с тремя отдохнувшими посланниками протоиерея выехали из Педасельги. Лошадки, тянущие сани, неторопливо потрусили по укатанному насту вытегорского тракта. К половине восьмого вечера путники планировали заночевать в деревушке, находящейся в двух верстах от деревни Тахручей. Дорога в быстро надвигавшихся сумерках становилась все менее заметной и вскоре уже угадывалась только по проёму между черными стенами леса и белому снежному насту на самой дороге. Лошади пошли медленнее, осторожно выбирая путь. Светлее было только при появлении охватывавшей дорогу заснеженной болотины с редкими карликовыми деревцами, а также на редколесье пригорка, куда периодически заводила путников петляющая лента вытегорского тракта. На одном из таких пригорков путники услышали впереди недалекий и неблизкий храп нескольких лошадей. Мифодий дал знак «остановиться». Баженов прижал сани к сугробу обочины и вместе с иереем стал напряженно вглядываться в близлежащий поворот убегающей впереди дороги.

– Может, свернуть в перелесок, – негромко и задумчиво, как бы советуясь, сказал иерей Мифодий.

– Нет, нельзя, – также негромко произнес Прокопий. – Розвальни у Семена тяжелые, могут завязнуть.

Он деловито достал из-под сиденья пулемет, прищелкнул к нему диск с патронами, положил пулемет на сиденье и накинул сверху мешковину. Мифодий также взвёл курок нагана и нащупал гранату «лимонку» в кармане. Впереди из-за поворота показались очертания четырех ехавших шагом всадников, которые, увидев на пригорке стоящие сани, вначале остановились, а затем, чуть пришпорив лошадей, двинулись на посланников протоиерея. Когда до брички оставалось шагов двадцать, Мифодий с Прокопием увидели у каждого из приближающихся мужчин винтовки, которые они держали на изготовке. Все всадники были одеты в кавалерийские полушубки и шапки, яловые сапоги; из-под полушубков выглядывали ножны шашек. Явно это были военные люди, возможно, бывшие казаки.

– Приготовься, – шепнул священник Прокопию.

Окружив полукругом бричку, всадники какое-то время молча разглядывали посланников протоиерея. «Господи, – подумал Мифодий, – и какую власть эти милейшие представляют? Советов? В Советах можно и офицеров найти, и казаков, а солдат тем более. Мужиков волостных? Да, и среди мужиков бывших вояк немало, а среди офицеров-дворян тоже найдутся баре крепкого мужика поддержать. Разбираться некогда, если не отстанут, придётся грех на душу взять!» – решил он. Понял иерей и почему Баженов прижал сани впритык к обочине. Всадники смогли окружить их только с двух сторон, так как две другие стороны занимали запряженная в бричку лошадь и сугроб на обочине. Один всадник встал прямо напротив Мифодия так, что морда его коня чуть не тыкалась в голову священника. Двое других встали позади саней. Четвёртый гарцевал в отдалении и посматривал в сторону розвальней, где сидел Семён Лазарев. Прокопий повернулся вполоборота к упирающимся в его спину двум лошадиным головам, состроил пугливую, просящую мину на лице и, глупо улыбаясь, сказал:

– Мужики, вы что, мужики?! Коней-то уберите подале, а то они мне всю спину ощиплют. Мы же ничего, мы мирные.

– Кто такие? – голосом, привыкшим отдавать приказы, четко и властно спросил один из всадников, крепкий, угрюмый мужчина. Его лошадь находилась напротив сидящего Мифодия.

Священник поднял глаза:

– Служители церкви из Петрозаводска. Я – священник, иерей Мифодий. Едем по поручению епископа Олонецкого отца Иоанна в Еремеев посад к больному отцу Савелию, чтобы отвезти его в губернскую больницу.

– Умер ваш отец Савелий, – хмыкнул угрюмый. – Сегодня похоронили.

«Так, раз отец Савелий „наш“, то вы явно не волостные мужики», – мелькнула мысль у Мифодия, и он сжал рукоять нагана в кармане тулупа.

– Поэтому, уважаемый батюшка, – усмехнулся угрюмый, чуть расслабившийся и повернувший коня боком к священнику, – везти вам уже некого. Сейчас по всей России борьба с Советами разворачивается, за власть без Советов. А церковь советская власть не жалует. Верно, батюшка? Так что святой борьбе с Советами помогать надобно. Вот у вас двое саней с лошадьми, а вам троим совсем ни к чему двое саней. И отберут ваших лошадей не сегодня завтра Советы или бандиты какие. Так что перейдите, батюшка, на другие сани, а эта бричка с лошадкой другому богоугодному делу послужат.

Это были последние слова угрюмого. В этот раз Мифодий раздумывать не стал. Пуля, выпущенная им из нагана в кармане тулупа, вошла снизу в подбородок угрюмого и застряла где-то в его мозгу. Смерть наступила мгновенно, и его падающее с лошади тело уже не несло в себе жизнь. В это же время бывший разведчик Баженов, откинувшись на спину, с двух вытянутых назад рук снизу-вверх палил из нагана и маузера по другим трём всадникам. Двух всадников позади себя он уложил первыми же выстрелами так быстро, что они не успели ни выстрелить в ответ, ни что-либо понять, не ожидая такой прыти от служителей церкви. Четвертый всадник успел произвести выстрел в сторону Мифодия. Но перед ним рванула испугавшаяся выстрелов лошадь с телом угрюмого. Эта лошадь и приняла на себя пулю, летевшую в священника. Баженов пытался целиться из маузера в последнего живого всадника, но ему мешали два коня, взбесившиеся от запаха крови, дыма и грохота выстрелов. Ко всему прочему лошадь, запряжённая в их бричку, не оказалась спокойнее и смелее других своих собратьев и также от страха рванулась вперед. Прокопий чудом не вывалился из саней, успел схватить поводья и с трудом остановил лошадь. Мифодий, вторым выстрелом ранивший всё же последнего нападавшего, от резкого движения брички тоже чуть не вывалился на дорогу, но, вцепившись в передок, удержался. Четвёртый всадник был на какие-то секунды забыт и успел, пригнувшись к холке коня, ускакать в сторону Тахручья.

– Вот бандюги! Что за жизнь пошла, любая власть норовит всё забрать. Грабители! – ругался Баженов, потирая спину, потянутую от рывка саней.

У Мифодия ныло бедро, ушибленное о сиденье саней. Но не успели наши герои хоть немного передохнуть, как из мглы, поглотившей сбежавшего всадника, раздались хлопки винтовочных выстрелов. На дороге возникли силуэты около десятка всадников.

– Э-э-эх, – выдохнул Прокопий и крикнул, откидывая мешковину с пулемёта: – Мифодий! Разворачивай коней!

Затем он выскочил с брички, взял пулемёт и навскидку ударил длинной очередью в сторону нападавших. Первые две лошади с всадниками, вырвавшимися вперед, подкосились, нарвавшись на невидимую стену, и рухнули. Остальные всадники застопорились на узкой дороге перед возникшей преградой. В это время священник развернул лошадь и махнул Семёну сделать то же самое. Но Лазарев и без указаний понял, что дороги вперед нет, и шустро управлялся с конем. Иерей бросил подряд две гранаты в сторону столпившихся около упавших коней всадников. Гранаты, не долетев до цели пару метров, упали и разорвались. Баженов, воспользовавшись заминкой, вскочил обратно в бричку, на ходу пристраивая пулемет на сиденье, и, не мешкая, вновь дал очередь по нападавшим. Бричка и розвальни одновременно рванули в обратную сторону. Проехав в быстром темпе минут десять, лошади стали сдавать. В первую очередь выдохлась лошадь Лазарева, что было понятно с её тяжелым грузом. Погони не было слышно. Впереди едущий Семен остановил лошадь и, дождавшись бричку, сказал:

– Отец Мифодий, налево сейчас будет дорога на Пухту. По ней мало кто ездит. Чужие о ней не знают. С тракта отворот на Пухту в темноте разглядеть трудно, можно и не заметить. Лошадь моя больше так быстро ехать не может – устала. А в Пухте моя сестра живет. Можно у нее переночевать.

Иерей и сам понимал, что дорога на Тахручей закрыта. Во всяком случае, продолжать сейчас путь не могло быть и речи. Возвращаться в Педасельгу тоже было опасно: встретившиеся им вооруженные люди, явно неместные, направлялись как раз по дороге в деревню, где днем отдыхали посланники протоиерея. Он согласно кивнул головой, и их небольшой отряд свернул в черную чащу леса. Лазарев слез с розвальней, взял лошадь под уздцы и пошёл впереди. Дорога на Пухту была в два раза уже вытегорского тракта, на ней встречным саням было не разъехаться. Дорога еле угадывалась, смутно проступая в стоящей впереди мгле, а иногда и вовсе пропадала. Иерей Мифодий не мог понять, как Семен Лазарев умудряется находить путь в этой чащобе. На удивление наст на дороге был крепкий, но не ровный, поэтому сани не проваливались, но болтались из стороны в сторону. По этой причине, а также из-за темноты продвигались вперед очень медленно. Лошади фыркали и осторожно выбирали, куда ступить. Через два часа после того, как свернули с тракта, Лазарев остановился и подошёл к двум своим товарищам.