Андрей Гордеев – Тайна заброшенного монастыря (страница 5)

– Что, голубчики, очухались? – съехидничал Прокопий и жестко, зло сказал: – А теперь, сволочи, чтоб духу вашего здесь через минуту не было. Ещё раз попадетесь мне на глаза, свои яйца, как орехи, грызть друг у друга будете. – И медленно стал вынимать наган из кармана.

Горе-грабители вытаращили глаза, вскочили и ринулись в сторону Петрозаводска, на ходу оглядываясь и являя усмехающемуся Баженову перекошенные от ужаса, бледные лица.

4.

После полудня путники въехали в Педасельгу, среднее, домов в тридцать, карельское село с большими двухэтажными, почерневшими от времени избами и с небольшими избушками. От Педасельги шли две дороги: одна на запад в большое село Посад, другая продолжалась от Петрозаводска на юг, в Вытегорский уезд, через сёла Шелтозерской волости Петрозаводского уезда. Остановились у смотрителя местной часовенки Марьи Ивановны, сухонькой небольшой женщины пятидесяти трех лет, постоянно ходившей с покрытой темным платком головой и в строгом черном платье. Марья Ивановна жила одна в избе около часовни. В часовне она следила за порядком, чтобы масло в лампадке под иконой всегда горело, чистота была в святом месте. Многие жители деревни ходили к ней за советом или просто душу облегчить. Своего-то батюшки в деревне не было! Изба у Марьи Ивановны была просторная с большой прихожей, в которой стоял длинный стол с лавками вдоль него; деревянная столешница стола блестела, отполированная от времени. В доме также были две комнатки и летняя горенка. Во дворе имелись небольшая конюшня, хлев и большой сарай. Такое большое хозяйство Марья Ивановна содержала для служителей церкви, приезжавших на службу в Педасельгу или проезжавших мимо. Но и любому путнику не отказывала она в отдыхе и в ночлеге. Марья Ивановна, как только путники вошли в избу, всплеснула руками, засуетилась, стала собирать на стол чашки для чая, подбросила дров в затухающую печь, поставила кипятиться чугунок с картошкой и пододвинула подогреться к середине плиты кастрюльку с кислыми щами.

– Чай голодные, не обедавши. С холода горяченького надобноть поесть, – отмахнулась она от попыток иерея Мифодия сказать, что они проездом и остановились ненадолго. – А пока молока попейте, только что подоила коровку, ещё тепленькое. – И поставила на стол чашки и глиняный кувшин, полный молока.

Спорить не стали: люди и лошади требовали отдыха, а до места ночлега оставалось ехать около четырех часов. Священник попросил у хозяйки горячего чаю. Лазарев и Баженов выпили по чашке молока и пошли заводить лошадей с санями во двор. Семён стал распрягать лошадей, чтобы отвести их в конюшню и дать овса. Прокопий тем временем закрыл ворота, поправил мешковину и сено в санях – от любопытных глаз понадежнее скрыл ценный груз и оружие. И подошел к калитке осмотреть улицу, нет ли чего подозрительного. Вдруг он услышал веселый женский голос:

– Эй, солдатик! Что высматриваешь? Не меня ли?

Через дорогу напротив опиралась локтями на калитку улыбающаяся, крепкая, около тридцати лет женщина, одетая в накинутый на плечи овчинный полушубок. Её голову украшал яркий, узорчатый шерстяной платок, из-под которого билась вьющаяся черная челка. Женщина так прожгла взглядом Прокопия даже через разделявшее их расстояние, что у него сразу стало быстрее колотиться сердце.

– Здравствуй, солдатик! – сказала молодка.

– Здрасьте! Ваше нам, – поперхнулся Прокопий от комка в горле, взявшегося невесть откуда и перехватившего дыхание.

– Вот все едут и едут мимо. И никто не поможет бедной вдовушке, живущей скоро три года без мужичка, убиенного на войне. Может, ты зайдешь? А я тебя не обижу. Да и куда мне супротив такого бравого и ладного мужчины, как ты, – игриво улыбалась женщина.

Баженов взял себя в руки. Он не был робкого десятка перед женщинами. До сих пор Прокопий не был женат – не тянуло его почему-то на семейную жизнь! А по девкам и вдовушкам петрозаводским ходил. Говорят, даже кто-то «забрюхатил» от него. Но Прокопий не признавался. «Ить, не я один в городе холостую и балуюсь! А баб, поди, сейчас с десяток на одного мужика! Как бедным бабёнкам не помочь?! Каждая из них ласки от мужика хочет. Вот такие, как я, равноправие и устанавливают! А женатому мне всем бабам помочь никак нельзя – грех!» – смеялся он перед мужиками и перед старыми мамками, приходившими стыдить его и уговаривать «на женитьбу» после очередного его похождения к молодкам. Не одобрял такого поведения своего сторожа и настоятель Крестовоздвиженского собора, но поделать ничего не мог. Потерять такого работника в это лихое время было безрассудно. Баженов не раз спасал церковь и его служителей от посягательств грабителей и прочих наглых людишек, которые развелись в немалом количестве в нелегкое для отчизны время и которые признавали только грубую силу. Бывший разведчик, а теперь сторож он не стеснялся в отношении наиболее настырных непрошеных гостей применять свою боевую шашку или старое охотничье ружье.

– Что ж не помочь, – улыбнулся Баженов. – А такую, как ты, глазастую можно и испугаться! Вдруг задушишь?! – в тон игривому голосу женщины ответил он.

– Конечно задушу. Мои белые ручки только и душат таких крепких мужичков, как ты, – продолжила заигрывать молодка.

– Погодь, сейчас приду! – крикнул Прокопий и пошел в дом Марьи Ивановны.

Войдя в прихожую, он обратился к иерею, сидящему за столом и пьющему маленькими глотками чай:

– Отец Мифодий, я схожу ненадолго тут рядом. Помочь чего-то соседке. Просила очень. Одна живет.

– Это к Варваре, что ли? – раздался голос Марьи Ивановны. – Вот неймётся окаянной! Ни одного мужика не пропустит.

– Что вы так плохо о вдовах думаете, – делано обиделся Прокопий. – Мало ли что есть, чего женщина сделать не может. Мужицкую работу, например, мужик делать должен.

– Вот-вот! Я и говорю: ей одна мужицкая работа нужна – в постели, – сплюнула Марья Ивановна.

Прокопий крякнул и развел руками: что спорить с бабой, мужика небось никогда не знавшей.

Мифодий, улыбнувшись в душе, строго сказал:

– Сходи. – И, кивнув головой в сторону окна, за которым виднелись сани, многозначительно продолжил: – Но смотри не забывай, лихих людей не пропусти.

– Да уж лихих людишек сейчас много, – переключилась сразу на другую тему разговора Марья Ивановна. – Грабют всякие. Коней, птиц, корм отбирают все кому не лень, и все кричат, что они власть. А поди разбери, от власти они или нет?! Да и что за власть сейчас? Каких-то Советов! Что за Советы такие? Кто там совещается и что они там насовещают? Не поймешь! А у кого ружьё есть, тот и власть нынче. Вот так! Ох, время плохое. Дай Бог, покарать всех нечестивцев.

– А что, Марья Ивановна, – спросил священник, – по дороге на Еремеев посад очень неспокойно? А то вытегорские мужики, говорят, восстание подняли за свою власть. Не слышали?

– Как не слыхать, – ответила хозяйка. – Говорили люди, что и в Еремеев посад вытегорцы приезжали. Тоже звали супротив новой власти подыматься.

– И что мужики еремеевские надумали?

– А что мужики! Село большое. Мужиков есть уж поболее, чем в нашей деревне. Их особо никто ещё не трогал. Вот и сидят еремеевские мужики ни холодно ни горячо! А по дороге, конечно, всяко может быть. Через нашу деревню какие только с оружием не скакали. А кто они, кто разберет? – судачила Марья Ивановна, суетясь у печки.

Баженов, увидев, что на него не обращают внимания, выскочил за дверь, перешел улицу и, открыв калитку, степенно пошел по дорожке к крыльцу, где его ждала улыбающаяся Варвара…

Весть о том, что у Марьи Ивановны находится постоялец, да не простой, а батюшка из Петрозаводска, быстро разнеслась по деревне. И к дому Марьи Ивановны потянулись немногочисленные старики и старухи. Марья Ивановна сразу сообразила, что отцу Мифодию покоя не дадут, и уговорила его провести после обеда непродолжительную службу в часовенке. Она вышла на крыльцо и строго крикнула:

– Через часик приходите в часовню. Отец Мифодий службу проведет. А сейчас не мешайте! Дайте человеку с дороги отдохнуть.

Через час у часовни толпились почти все взрослые жители деревни, в основном женщины. Марья Ивановна открыла часовню – бревенчатый пятистенный сруб, уходящий вверх и заканчивающийся остроконечной крышей. Венчал часовню большой деревянный крест. Вскоре подошел и иерей Мифодий. Часовенка не смогла вместить всех желающих, и часть жителей осталась у открытого выхода, заглядывая через головы впереди стоящих на батюшку, возвышавшегося над всеми благодаря своему росту и находившемуся под ним небольшому постаменту. Служба прошла спокойно. Было видно, что люди соскучились по настоящей службе. Во время службы часто с самозабвением крестились. Где шёпотом, а где и громче повторяли слова молитвы вместе с батюшкой. После службы жители деревни вначале робко, а затем всё громче и наперебой забросали священника вопросами. Иерей Мифодий на вопросы отвечал осторожно, стараясь витиевато рассуждать о творящихся событиях и о новой власти. Он сам толком не мог понять, какую по названию власть он хочет. С одной стороны, как выходец из народа и много хлебнувший на фронте с простыми солдатами, он не хотел власти царя. С другой стороны, начинал понимать, что советская власть церковь не жалует. С третьей стороны, в Советах были эсеры, которым он импонировал. Разобраться в разных партиях было сложно. Лучше идти за людьми, которых знаешь. Но люди сами перемешались в различных партиях, взглядах. Понять всё это для иерея Мифодия, в миру российского гражданина Смирнова, да и для многих живущих в России было непросто, фактически невозможно. И жили, и думали все эмоциями, хлеставшими по России от края и до края…