Андрей Фурсов – Наше «время Босха» — 2023 (страница 3)

А. ФУРСОВ. Их не «выращивали», а сажали на престол. Те же Виндзоры или ганноверская династия автоматически становились зависимыми от Сити. Кстати, до сих пор жив «обряд дома Сити». Английский монарх, например нынешняя королева, как частное лицо может вполне прийти в Сити. В качестве же королевы она может быть введена туда только мэром Сити. Этот обряд указывает место капиталистической монархии, которая, помимо прочего, становится политическим партнёром бизнеса. Кровь здесь превращается в капитал, как, например, земельная собственность. А вот, например, кровь Рюриковичей или Чингизидов — это не капитал, это субстанция намного более высокого качества.

А. ФЕФЕЛОВ. Получается, что за эти 500 лет войны прошли колоссальный путь от династических конфликтов до мировых, глобальных войн?

А. ФУРСОВ. С точки зрения средневекового человека то насилие, что имело место в начале XVI в., было предельным ужасом; дальше, казалось, начинался уже ад. Скажем, Босх не дожил до крестьянской войны в Германии, а Лютер дожил. Сначала он призывал вешать, топить и убивать восставших крестьян, а потом, когда увидел, как это делается, пришёл в ужас. Крестьянская война в Германии — это первое серьёзное социальное волнение «длинного XVI века», она была значительно более жестокой и крутой, чем Жакерия, восстания Уота Тайлера, чомпи или «белых колпаков». Это было нечто новое, далёкая прелюдия Французской революции 1789–1799 гг. Конечно, степень политической зрелости лидеров несопоставима, но тем не менее некоторое сравнение вполне допустимо. В том числе и по линии любования своей жестокостью и смертью противника.

Интересная деталь: для европейцев очень характерна эстетизация смерти. Уже практически в наше время в немецких лагерях расстрелы или повешенья проводились под музыку Вагнера. Эта культурно-психологическая традиция отчасти ведёт своё начало от dance macabre — «танца смерти» в эпоху чумы. Так люди адаптировались к страшной реальности, смирялись с ней, соединяли с ней жизни. Если в XI–XIII вв., в светлую пору Средневековья, юноши назначали свидания девушкам около мельниц, то во времена «чёрной смерти» и после неё свидания нередко происходили на кладбищах. Но дело, разумеется, не только в «чёрной смерти». Задолго до неё на въезде в средневековые города красовались виселицы — в русских городах такого не было. Запад — имманентно жестокая цивилизация. И это неудивительно: он — наследник жестоковыйной Римской империи и зачат в крови Великого переселения германцев. Романо-германский синтез — это не только инновативный феодализм, но и мир злых сеньоров и жадных монахов; сравните холодно-колючий взгляд поджарого католического священника с сонно-благодушным (порой только внешне) православного батюшки с брюшком. Эстетика смерти Запада — это лишь отражение его истории и социального генотипа. Отсюда же различные концепции и образы Зла в русской и западной традициях. На Западе зло носит абсолютный характер. На Руси — относительный: с Бабой-Ягой и даже Кощеем возможно вступать в человеческие отношения. Иными словами, жестокость здесь не имманентна, она носит ситуационный характер. В этом отличие Иоанна Грозного от Генриха VIII.

А. ФЕФЕЛОВ. Вся эстетика Запада пронизана символами смерти. Это совершенно не укладывается в наш православный образ смерти.

А. ФУРСОВ. Да, и одной из причин тому историческая жестокость и социальный шок от эпохи чумы. Эпидемия чумы лишь краем зацепила Русь. В Западной Европе чума выкосила 20 млн из 60-ти, это треть населения. Причём со временем болеть меньше стали не потому, что гигиена улучшилась. Наоборот, гигиенические показатели в раннем Новом времени иногда были похуже, чем в Средневековье. Просто выработался иммунитет, люди адаптировались к данному возбудителю.

Сегодня я смотрю на современную западную Европу, и меня не оставляет мысль о том, что эта цивилизация объята метафизической, этнокультурной, религиозной, расовой волей к смерти! Такое впечатление, что люди не хотят быть. Они не хотят остаться в истории европейцами, не хотят и не могут даже сохранить свою половую идентичность! И опять вспоминается Заболоцкий:

Всё смешалось в общем танце,

И летят во все концы Гамадрилы и британцы,

Ведьмы, блохи, мертвецы.

Кандидат былых столетий,

Полководец новых лет,

Разум мой! Уродцы эти —

Только вымысел и бред.

Только вымысел, мечтанье,

Сонной мысли колыханье…

Только это не бред, а нынешняя западноевропейская реальность.

А. ФЕФЕЛОВ. Мне кажется, что Босх 500-летней давности видит и сегодняшнюю реальность. Он абсолютно современен, и в этом, пожалуй, заключается его главная великая тайна. Его формы, его представления о мире, его футурологическая технологичность…

А. ФУРСОВ. Технологичность Босха — отдельная, очень интересная тема. Но когда мы говорим о технологичности, мы не должны забывать, что феодализм породил очень технологичное общество со множеством технических достижений.

Собственно, вся история феодализма — это череда революций. Сначала была сельскохозяйственная революция VII–VIII вв., когда изобрели тяжёлый плуг. Затем сеньориальная революция — генезис феодализма. Потом коммунальная революция, давшая свободу городам. И, наконец, последняя революция эпохи феодализма — это первая промышленная революция XI–XIII вв., когда, например, орден цистерцианцев усеял всю Европу мельницами. Ведь что такое мельница? Это энергетический потенциал. Всего за 200 лет в одном департаменте Об во Франции количество мельниц увеличилось с 14 до 200. Что же говорить о всей Европе? Вся Европа была усыпана мельницами, и это позволило резко увеличить получаемый продукт и создать задел для будущего рывка.

А. ФЕФЕЛОВ. Сражение Дон Кихота с ветряными мельницами символизировало конец эпохи?

А. ФУРСОВ. Отчасти. «Длинный XVI век» — это конец очень многих вещей. Флагманы эпохи уходили тоже. Ударной силой перехода к новой системе стал Мартин Лютер, человек малокультурный, попросту говоря, грубый, неотёсанный, «тёмный мужик», как о нём отзывался Эразм Роттердамский. Эразм, утончённый интеллектуал, посмеивался над Мартином Лютером и такими, как он. Но, как говорится, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Будущее было не за Эразмом, а за Лютером, который внешне пятился в прошлое. Однако, отступая назад, в прошлое, Мартин Лютер делал рывок в будущее. По своей сути он был фундаменталистом, революционером, взрывающим традицию. Он опирался на Священное Писание и противопоставлял его традициям и Папе. Парадоксально, но для принятия воззрений Мартина Лютера необходимо было отказаться от очень многих интеллектуальных достижений Средневековья. Трудно представить, чтобы Эразму Роттердамскому привиделся чёрт и он запустил бы в него чернильницей. Однако именно в этой средневековой подверженности глюкам, в отступлении от достижений позднего Средневековья и содержался потенциал для рывка. Почти по Конфуцию: «Тот, кто отпрыгнул дальше всех, сможет прыгнуть ещё раз».

Схоластика интеллектуалов зашла в тупик, потому что, помимо прочего, раздробилась на большое количество отдельных дисциплин, у которых не было «универсального лексикона» для диалога друг с другом. Кстати, почти то же самое происходит с наукой сегодня. Огромное количество дисциплин, которые плохо связаны друг с другом и не обладают универсальным лексиконом, раздирают её. Сегодня наука как форма рациональной организации знания, похоже, повторяет судьбу схоластики.

А. ФЕФЕЛОВ. Интересно, что пока Лютер швырял чернильницу в чёрта, очередной раз открыли Америку и возник совершенно новый цивилизационный вектор. Сейчас мы видим, как Америка доминирует в современном мире. И истоки этого миропорядка тоже лежат в эпохе Босха.

А. ФУРСОВ. Вы правы, Андрей Александрович. Америку открывали не раз, туда плавали и финикийцы, и египтяне, и викинги. Но при жизни Босха её открыли значимо, и это стало экономическим фактором развития Европы. Трудно сказать, сумел ли Босх оценить значение этого открытия. Думаю, скорее всего, нет, но сам факт открытия Америки привёл к тому, что империя Карла V, отца Филиппа II, вобрала в себя Мексику и часть Южной Америки. Европа закончила эпоху Средневековья, и развернулся «длинный XVI век» с империей Карла V. В этот «век» произошло нечто очень важное, изменившее ход истории Евразии и мира. На западной оконечности Евразии, на её уткнувшемся в Атлантику полуострове Европа, случилась историческая мутация: возникли капитализм и североатлантическая мир-система. До XVI в. Евразия жила континентальными циклами. В XVI в. начала оформляться североатлантическая, морская по сути в силу своей морской устремлённости система, которая начала жить своими ритмами и которая уже в XVII в. вступила в борьбу с Евразией как у себя на Западе, в Европе, так и на Востоке, в Азии. Северная Атлантика выскочила за пределы евразийского типа развития и оформила свой собственный, персонификатором которого стала Англия. Персонификатором евразийского развития стала Россия. Само развитие европейского исторического субъекта в XVI в. раздвоилось: с одной стороны, самодержавие, с другой — капитал и государство/state; с XVIII в. к ним добавятся наднациональные группы мирового согласования и управления и для России возникнет новое издание трёхглавого Змея-Горыныча, только не на востоке, а на западе.