Андрей Федоров – Хомяк Кукиш. Истории с продолжением (страница 4)
– Это почему?
– Так слыхал я на медне – она Акимке кривому, охотнику, жалилась, что у ней говорящий ёж-матершинник завёлся: весь кагор для причастия выжрал и просфирки погрыз. Так пристрелить просила. Ну, Акимка ко мне: «Мол, того, попадья с кондыбаху схруснулась – лечить надо». Ну, я ему присмотреть пообещал, а сам думаю: твой-то, неужто ежиху оприходовал? Как, думаю, место-то причинное не поколол…
– Та не, никого он не того. Я ж его-то, как увидел по возвращению – чуть рукомойником не зашиб, не признал, бишь! Цвету чёрно-грязного, щетина отросла, как у тебя апосля рождественских, – ну, натурально ёж недомерок!
– Ну, вернулся – и то ладно. Ты, может, его ко мне приведёшь? Здоровье поправим – ежели там простудился али инфекцию какую подхватил?
– Не, дохтур, ты о нём забудь! Он как о тебе слышит – так его колотун пробирает такой, что изба трясётся. Матерится по-ипонски и по-нашенски, да ещё харакирием грозит. Так что, уж я его в чуйство сам приводить буду: репой натру, хрену в ухи на ночь напихаю, чтоб обдинзифицировать. А от апатии – знамо дело, средство найдём. Даже ежели мало будет – Пустобздяй к Анисье сбегает. Так что бывай, дохтур. До лета в гости не ждём, а там – может, и подзабудет обидки все.
– Погоди, Калиныч! Я ж забыл совсем. У меня к тебе ещё по делу интерес имеется. В нужнике такая сталагмита выросла, что по нормальному не сходить – колет, зараза, прямо промеж ягодиц. Я её скальпелем сковырнуть пытался – так она, паскуда, на морозе в твёрдость впала, я об неё штук семь затупил. Ты уж будь любезен – очеловечь клозет мой.
– Ну, давай, показывай свою Афонскую пещеру.
– Заезжай. А у тебя бочка-то выдержит? А то сталагмита размеров немалых будет.
– Ща разберёмся.
Заехав на засыпанный снегом двор «дохтура», Калиныч спешился и поковылял к сортиру.
– У, красотища какая! Даже рушить жаль! – уважительно пнув ногой замёрзшую вершину тёмно-коричневого айсберга, присвистнул Калиныч. – Тут без стакана не обойтись!
– Ща принесу – чистенького, медицинского. Ты только уж под корень её, голубчик, чтоб быстро-то не нарастала. А то ить сам знаешь – я на филейную часть-то слаб. Раза по три, а то и по четыре до ветру бегаю! – приговаривал фельдшер Кудыпаев, семеня к дому.
Калиныч ухнул залпом принесённый стакан, занюхал под хвостом у Пустобздяя, и забираясь на телегу, изрёк в сторону «дохтура»:
– Я енту пирамиду Хеопса сковырнуть не смогу!
– То есть как это – не смогу?! То есть спирт жрать казённый – смогу, а работу свою делать – не смогу? Да ты что, Калиныч, совсем ужо…
– Да не кипятись ты, медицинская твоя душонка! Не дослушал – а ужо голосишь, как пришпаренный! Без инструмента не смогу – тут каловорот с кувалдой нужон. Так что завтра к тебе, с утра прибуду. Работёнки-то на весь день. – Калиныч хлестнул сайгака и покатил в сторону дома.
– Так бы сразу и говорил! – крикнул в вдогонку успокоившийся дохтур.
– Пол-литру готовь! – донеслось в ответ.
Ввалившись в избу вместе с клубом пара и свежим запахом отходов организма, Калиныч бухнулся на табурет и принялся разматывать портянку.
Кукиш, уже довольно сносно обросший, но всё ещё невесёлый лицом, сидел на столе и затачивал большой ржавый гвоздь о зачерствелую картофелину.
– Здорово, говновоза-сан! Где был-то? – не отрываясь от процесса, пискнул Кукиш.
– Да у Кудыпаева был. У него, как всегда, нужник полный, а на морозе-то особо не выгребешь. Так что чую – завтра работы на весь день!
При имени фельдшера левый глаз хомяка стал дёргаться с частотой взмаха крыльев колибри, движения – резкими и озлобленными, а процесс дефекации – абсолютно неуправляемым. Это длилось несколько минут, но затем лицо Кукиша вдруг просветлело:
– Так ты завтра фельдшыру нужник чистить будешь?
– Ну да, а чё?
– И много в ём помёту?
– Да стока, что за день боюсь не управлюсь!
– Могу подсобить, – хитро прищурив и без того раскосый глаз, предложил Кукиш. – За десять минут управимся.
– Так ты на дохтура не серчаешь? – удивился Калиныч.
– Кто старое вспомянет – тому жабу в глаз, али как там у вас балакают? – подозрительно елейным голосом пропел хомяк.
– Ну, коль подсобишь – спасибо. Но за десять минут-то как? – недоверчиво вопросил Калиныч.
– Старая ипонская технология, основанная на самурайском опыте, – хитро подмигнул Кукиш, пробуя гвоздь на остроту об бородавку на ноздре Калиныча.
История 7. Месть
Суета вокруг клозета началась почти с самого утра. Кукиш на фельдшерском огороде, около отхожего места, чертил на снегу непонятные иероглифы. Калиныч, как обычно, дремал, завернувшись в тулуп, а Кудыпаев нарезал круги вокруг хомяка, поминутно заискивающе интересуясь, чем тот занят:
– А енто, чё, хомушка, за закорюка такая?
– Уйди, дохтур, не мешай. Ежели под ногами путаться будешь, мы и до вечера твой сральник не разгрузим.
– Ну хоть сказал бы, чё задумал, не опасно ль, а?
– Не опасней, чем аппендикс кобыле под хвост пришивать. А ну, подай-ка мне вон те свёрточки и вот енти железяки.
– Эти, хомушка?
– Эти, эти. А теперь шёл бы в избу, а то я смотрю – ботиночки у тебя на тоненькой подошве. Подхватишь воспаление лёгких и у-гу – летальный исход!
– А и то верно! Пойду пока огурцов нашинкую, да капустки наковыряю. А вы, как закончите, так заходите – мировую выпьем.
Фельдшер с таким проворством метнулся к дому, что Пустобздяй, мирно похрапывающий в унисон Калинычу, присел на задние ноги, растопил под собой снег и матернулся на только ему понятном диалекте. Старый ассенизатор зевнул, и не без труда сфокусировал глаза на возящемся у туалета хомяке:
– Ну что, Менделеев хвостатый, закончил снег разукрашивать?
– Ща, Калиныч, поправку на ветер рассчитаю – и можно будет начинять.
– Какую справку?
– Неважно. Давай коловорот доставай, и где покажу, дырки в ентом чуде природы проковыривай.
– Тожа мне – чудеса! Вот ежели бы энта куча фигуристой была, на манер статуи, али прозрачной, то енто чудеса. А так – помёт замороженный, – изрекал Калиныч, спрыгивая с повозки и вытаскивая инструмент.
– Так может, домой заберём, ты её обтесаешь и в Лувр на выставку сдашь?
– Тьфу ты, гадость кака, прости Господи! Ты, Кукишь, андазначно, как у попадьи пожил, – совсем головой в расстройство пришёл. Кто ж из дерьма статуи лепит, дурило ты иноземное?
– Да ладно, пошутил я. Ты ковыряй интенсивней, а я пока техническую часть подготовлю.
Кукиш достал из пакета стреляные гильзы от охотничьего ружья, позаимствованные накануне у Акимки Кривого, охотника, и банку непонятной смеси, над которой колдовал всю ночь. Аккуратно начинив все двенадцать гильз, он воткнул в каждую фитиль, сделанный из хвостовой части Пустобздяя, и передал всё это Калинычу:
– Ну, распихивай в туды, где дырки делал.
– И на что ты всё это затеял? Я б её и ломиком с кувалдой размелчил, а тут возни стока… Уж больно велика честь для фельдшерова клозету.
– Не прогрессивный ты человек, Калиныч, – с укоризной произнёс Кукиш, залезая на повозку. – А теперь зажигай, начинай с самого длинного – и ко мне забирайся. Отсюда, победой разума над всем остальным, полюбуемся.
Калиныч стянул с себя ушанку, надел на Пустобздяя и подвязал на шее уши. Перекрестясь, запалил фитили и забрался на повозку. Из окна дома высунулся фельдшер Кудыпаев, с интересом уставившись на происходящее:
– Неужто всё? А я как раз и на стол наметать успе…
Окончание фразы утонуло в оглушительном взрыве. Клозет, подобно отстрелянному ракетоносителю, разлетелся в разные стороны, и из глубины шахты, утробно урча, в клубе дыма и огня вылетел тёмно-коричневый остроконечный айсберг. На мгновение зависнув над избой фельдшера Кудыпаева, он перевернулся и поразил цель, проломив крышу прямо около трубы. Но внутрь избы не провалился, а завис на чердаке, деликатно протиснув нос между потолочными досками аккурат возле люстры.
Затянувшуюся паузу нарушил Кукиш:
– Ну что, пойдём к фельдшеру, Калиныч? Он за работу проставиться обещал. Только идём быстрее, пока енто украшение на чердаке оттаивать не начало. Изба-то у дохтура хорошо протоплена.
История 8. Страшная история
Стылая земля вязко хлюпала под ногами. Лопата постоянно выскальзывала из вспотевших лап, шерсть от обильного потоотделения свалялась и висела клочьями. Кукиш рыл могилу. Себе. Немного поодаль стояли Калиныч и Акимка Кривой, охотник. Оба задумчиво попыхивали самокрутками. Акимка протирал ствол ружья грязной ветошью.
– Слышь, Калиныч, а чего на него патрон-то изводить? Мож, утопим?
– Та не, Акимка. Этож прорубь сверлить надо, камень на шею привязывать – морока вобщем. А так пальнул разок – и готово. Собаке – хомячья смерть! Или как оно там?..
– А может, эта… бритвой по горлу, да в колодец?
– Табе чё, патрона на варвара заморского жалко? Али не хош энтим монголам за нашествие отплатить?