Андрей Федоров – Хомяк Кукиш. Истории с продолжением (страница 5)
– Так ить, он вроде как, из Ипонии. Да ещё, стервец, и говорящий – раритет всё ж таки, жалко! И патрона жалко – не казённые, чай, а честно выменяны на первоклассный бобровый помёт. Два года собирал!
– Р-разговорчики в строю! А ну, заряжай! Докопал, Батый хвостоголовый?
Кукиш отбросил в сторону лопату, гордо вскинул голову и сплюнул в сторону Калиныча:
– Всех не перестреляешь, дерьмовая твоя душонка! За мной придут тысячи… нет, миллионы… нет, больше… или примерно столько других – и закончат начатое мной дело!
– Ахтинг, то исть вобщем ахтунг… пли!
– Банзай, падлы! – что есть мочи заорал хомяк и рванул тельняшку на груди…
Мирно посапывающего Калиныча разбудил дикий вопль, раздавшийся из-за печки. Затем оттуда вывалился полусонный хомяк, дико вращавший глазами и матерившийся на ипонском диалекте. Сфокусировав заспанные ещё глаза на Калиныче, Кукиш с диким криком запрыгнул ему на грудь и остервенело принялся душить левую ноздрю золотника:
– Ненавижу, ненавижу, ненавижу!!!
– Да ты что, хома? Привиделось чего, что ль?
– Всех не перебьёшь! Но пасаран! Нихт шизн! Куба да, янки нет! Вива Че Гевара!!!
– Да уймись ты, титька тараканья! Пусти ноздрю – дышать нечем. Знаешь же, бестолочь ипонская, насмурк у мене!
Кукиш не унимался. Тогда Калиныч схватил первое, что попало под руку, и звезданул хомяку по лбу. Это оказалась любимая мухобойка Калиныча, которая с сухим хрустом переломилась о голову Кукиша. Хомяк затих, осел, оконфузился, и посмотрев на соседа по избе, произнёс заплетающимся языком:
– Доброе утро, штоль? А?
– Здоров, душевнобольной.
– Ох, Калиныч, знал бы ты, что мне привиделось… Ты ж мене, гад, расструлять хотел!
– Да… Вот я и думаю – какой-то вкус у вчерашнего денатурата не такой. Мне вот, всю ночь фелдшыр голый снился, с хвостом бельичим вместо причинного места. На трубе у попадьи сидел и огурцами в кур еёных кидался. А потом в руку себе сходил, снежок из ентого дела слепил и в попадью запустил. О, как!
– И правда… Нам Анисья абсенту какого-то продала вместо самогону, али настаивала на чём не том…
Кукиш отпустил ноздрю Калиныча и запрыгнул на стол, где после вчерашнего валялся недоеденный хвост квашеной селёдки и надкусанная вяленая кочерыжка. Задумчиво пожевав чего-то и не почувствовав вкуса, Кукиш решительно накинул на себя шкуру, снятую с чучела хомячихи:
– Пошли на кузнецу, Калиныч.
– Слыш, иноземец, ты ужо проснулся вроде. Какая кузнеца? У тебя что, енти… как их… флеш-беки начались, что ль?
– Не, Калиныч. Сон хоть и дурной, но на мыслю наводит. Мне оружие надо. Меч самурайский. И нунчаки. И кимоно… Не, это, пожалуй, не на кузнецу. Это мы попадью попросим – уж больно в вышивке рукодельна. И в кружок контактного макраме, пожалуй, записаться надо, и мягкой игрушки на всякий случай. И часы надо чугуном обшить, да щеколду на дверцы с секретом поставить. А ещё пожалуй…
– Уймись, Христом-Богом прошу! Давай лучше опохмелимси.
– Енто мы завсегда успеем, но сначала на кузнецу пойдём. Мне таперь без меча – не жисть! Это ведь я без оружия, любому сапиенсу доступен на поругание буду. Вставай, Калиныч, на кузнецу идём!
– У, етит твою налево… Завёл в доме паразита. И как ты с кузнецом, Степан Запарычем, изъясняться собираешси? Он же, как тебя, скунса говорящего, увидит – так и нарушится вовсе. Итак последнее время с разумом не всегда в ладах пребывает.
– Ничего, ничего. Ты вон, тожа, маненько с катух скатился после встречи нашей незабвенной, а потом пообвык. И дохтур, тожа, недолга в дурке столичной лежал… Хотя, я бы его оттуда и вовек не выпустил. Пошли – я без меча таперь, ну никак не могу!
История 9. Сабля
Уже третий час деревенский кузнец Степан Запарыч пребывал в сильном умственном напряжении. Он выполнял эксклюзивный заказ купца Абздыхина. А именно: изготовление абсолютно непонятных ему в применении двух диковинных полозьев, которые купец окрестил «коньками». Поскольку купец Абздыхин слыл человеком, для села неординарным, и к выходкам оного сельчане были привыкши, Степан Запарыч безропотно принял заказ – тем более, что в качестве вознаграждения Абздыхин пообещал первоклассный французский виноградный самогон, по словам купца, на виноградных же клопах настоянный. Единственное, о чём спросил кузнец, – это в каком применении хочет Абздыхин полозья сии использовать: «Потому как, чтоб душу в изделие влить, знать надо, как оно работать будет». На что купец гордо ответствовал:
– К валенкам привяжу и на воде, морозом отвердевшей, кататься буду, как господа парижские! Для укрепления здоровости организма и получения эстетского наслаждения, ровно, как и удовольствия!
Степан Запарыч подождал, пока за купцом закроется дверь в кузницу, покрутил грязным пальцем у такого же по чистоте виска, плюнул на руки и, перекрестясь, принялся за дело. В пылу работы он не сразу заметил, что в кузнице неуверенно переминается с ноги на ногу местный золотник Калиныч, и что-то пытается сказать. Шум раздуваемых мехов полностью заглушал слова, произносимые Калинычем, поэтому, когда кузнец остановил процесс, то услышал только самый конец обращённой к нему фразы:
– …бля!
– Ты это чего, Калиныч, материшься? Черпак, что ль, поломал? Чичас заштопаем – не пережувай.
– Та не, Степан Запарыч. Не матерюся я. Говорю, что мне… ну, как бы сказать-то… В общем, надобна мине самурайская сабля!
– Хто?! Да вы что ж всем селом с глузду тронулись? Ну ладно – Абздыхин, а ты-то, Калиныч, нешто в силу возраста чердаком пошатываться начал?
– Так ить, не для мине она. Для хомяка моего – басурмана заморского. Он, понимаешь, за жисть свою сильно опасаться стал – говорит, без сабли таперь из дому не выйду!
– Ага. Так значить, и говорит: «Мол, без сабли не выйду»? Понятно. Ты, Калиныч, присаживайся, а я сейчас приду. Ты только не волнуйся и рукмя ничего не трогай – а то пожжёшься! – кузнец стал потихоньку пятиться к двери, оттесняя от неё Калиныча.
– Ежели ты, Степан Запарыч, за дохтуром собралси, так он табе подтвердит, что мне без меча никак нельзя. Я с ним, как с психотарапевтом, консультацию имел… – услышал кузнец тоненький голосок, раздавшийся откуда-то из недр калинычевского ватника.
– Твою так! – осел на скамейку обескураженный кузнец. – Малого того, что чердаком поехал, так ещё чревом своим, прямо скажем не здоровым, вещать начал!
– Да не я это. Ты только не пужайси, Степан Запарыч. Хомяк енто мой, Кукиш. А ну, покажись, выхухоль иноземна! Скока за тебя позор терпеть буду… – буркнул Калиныч себе за пазуху.
После некоторой возни из-под фуфайки Калиныча на пол кузницы выкатился довольно больших размеров хомяк, имевший немного раскосый разрез глаз и запахнутый в шкуру себе подобного животного. Немного повертев головой, он уставился подслеповатыми глазами на кузнеца и радостно защебетал:
– Здоров, Степан Запарыч! Наслышан, наслышан о талантах твоих в деле кузнечном, посему за помощью к табе обращаюсь, мурлом бьюсь!
– Тьфу ты, напужал… – облегчённо сплюнул на пол кузнец. – Я-то думал, Калиныч того-этого… А он-то просто пасюка говорящего приволок. Здоров, коли не шутишь! – сунул под нос Кукишу мозолистую ладонь Степан Запарыч. – Так, на кой ляд тебе сабля-то понадобилась? Давно, кстати, тебе по мудям заехали?
– А ты откель знаешь? – удивился Кукиш.
– Слышь, Степан Запарыч, – неуверенно окликнул кузнеца Калиныч, – а ты что, часто говорящих хомяков видел?
– Эка невидаль! Говорящий! Я вот тридцать лет отроду немой был, как сайгак твой пучехвостый, пока на кузнице себе промеж ног кувалдой не заехал. Потом так заговорил, что дня три остановить не могли. Зачем сабля-то?
– Для самообороны! – гордо заявил хомяк, почувствовав в кузнеце родственную душу. – Я ведь ещё на родине, хозяина своего просил меч самурайский прикупить, потому как не пристало мне без него ходить, а он, якудза хренов, говорил, что я мудями закалён ещё недостаточно сильно. Да тут, надысь, сон дурной привиделся… Так что ты уж, Степан Запарыч, не сочти за труд, а мы с Калинычем тебе и проставу сделаем – сральник, то есть сортир твой, за просто так, от продуктов жизнедеятельности избавим.
– Да не проблема. Ты мине только форму опиши – а мы уж енто дело враз слепим. Вот только коньки Абздыхинские закончу – и скую табе чего-нить.
– Абздыхинские? – насторожился Кукиш. – Уж не того ли купца, что за море ездит и торговлю ведёт?
– Того самого. А ты его каким макаром знаешь-то?
– Да… долгая история. Коньки говоришь? Ты ежели хошь, Степан Запарыч, я тебе советом в изготовлении помогу. Хозяин мой прежний, уж очень уважал на коньках кататься, и потому всякие усовершенствования придумывал. Такие коньки Абздыхину слепишь – летать будет аки птица!
– Ну так, а что ж – помоги, коли не шутишь! А то я, в ентом деле, не сильно волоку.
– Ну, значить, смотри суда…
Кукиш поднял с пола обломок веточки и начал чертить схему коньков для купца Абздыхина.
История 10. Заклятый враг
Исстрадавшись вконец, купец Абздыхин снял валенки с примотанными к ним железяками и с досады бросил их в сугроб. Сделанные кузнецом по спецзаказу коньки и усовершенствованные им же, на «ипонский манер» (как выразился Степан Запарыч) отказывались ехать напрочь. Купец Абздыхин ещё при получении изделия из кузницы выразил крайнее недоверие по поводу функциональности коньков, кои представляли из себя перекрещенные скобы, загнутые книзу. На что Степан Запарыч степенно отвечал, что, мол, «не извольте сумлеваться, имел консультацию с заграничным специалистом, усё будет в полной сатисфакции!»