Андрей Федоров – Хомяк Кукиш. Истории с продолжением (страница 6)

И вот, после пятого часа мучений, исцарапав и вскрыв весь лёд на центральной городской луже, купец выбился из сил. Усевшись в сугроб и достав флягу с импортным напитком устойчивой крепости (названия у напитка не было, потому как туда сливались все жидкости, имеющие горючее свойство, которые только Абздыхину удавалось найти в странствиях), купец крякнул, запрокинул голову, и смачно побулькав, утёр окладистую бороду. Затем, так же с чувством рыгнув, убрал флягу в карман и задумчиво произнёс:

– Чавой-то Запарыч напутал. Что за консультант такой, ипонский, ему советов насоветовал, грелку ему в грызло?

– Да, ваше купечество, боярыни Родниной из вас явно не выйдет, – услышал купец тоненький, и как показалось ему, знакомый голосок, – А грелочку-то, вы бы себе лучше запихали, да не в грызло, а в калоиспускательное отверстие, чтоб геморрои там всякие с простатитами не мучали, и вообще, не хрен на технический прогресс пенять, коль ногами криво заточенными выродились!

Рядом с купцом, на снегу, сидел косоглазый хомяк, завернутый в шкуру другого хомяка и явно пребывающий в подпитии.

– Ах ты, титька тараканья! Уж не тебя ль я на корабле лаптем гонял, фауна иноземная?

– Меня, гражданин купец, меня. А я, видите ли, незлопамятный оказался. Даже вот конёчки для вас, Степан Запарычу справить помог.

– Вот оно что! Значит, ты и есть тот специалист из Ипонии? Так ты, стало быть, надо мной шутки шутковать вздумал, хрючья твоя душонка! – Абздыхин снял с ноги валенок и запустил им в хомяка.

Валенок со свистом пролетел над головой Кукиша и баллистической ракетой скрылся на заднем дворе Акимки Кривого, охотника. Несколько секунд было тихо, затем раздался выстрел и дикий вопль попадьи. Кукиш и Абздыхин, забыв взаимные обиды, не сговариваясь понеслись на двор к Акимке Кривому.

Тот сидел посреди двора на чурке для колки дров, удивлённо хлопая глазами. В руках у него была ещё дымящаяся берданка, рядом валялся абздыхинский валенок, а по двору носилась, дико визжа попадья, держась обеими руками за сдобно-ягодное место. Купец Абздыхин, мгновенно оценив ситуацию, аки коршун бросился на попадью, содрал с неё юбку и запихал по самое «нехочу» в большой сугроб. От удивления попадья притихла.

– Ох ты, ять-переять, – запричитал Акимка Кривой, охотник, – прости, матушка, не со зла я, сам не знаю, как вышло-то!

Возникшую было паузу заполнила попадья, опять разразившись неимоверным криком сокрушительной децибелности. В унисон ей вторил Акимка Кривой, охотник, рвя на себе волосы и стучась головой о чурку.

– А ну цыц всем! – скомандовал зычным басом купец Абздыхин. – Что за ледовое побоище тут у вас?

– Дык, я ж и говорю, – снова запричитал Акимка, – сижу, ружьё проверяю, никого не трогаю, только солью прирядил, дай думаю над клячей своей пришуткую… А тут попадья пришла и опять за своё: «Пристрели ежа-матершинника, пристрели ежа-матершинника!» Ну, я ей только собрался предложить мухоморов поменьше трескать, как тут меня по башке-то хрясть, а палец-то на курке был… Ну а мимо такого обширного хозяйства промахнуться-то тяжко было – вот и вышел конфуз.

– Понятно. Уж не ентого ли ежа ты пристрелить хотела? – обращаясь к попадье, ткнул пальцем в сторону стоящего рядом хомяка Абздыхин.

– Этого, батюшка, этого! Ах ты антихрист, ах ты паразит, я ж тебя… – попадья, не надевая исподнего, выскочила из сугроба и кинулась к Акимке, пытаясь вырвать у того ружьё.

– Снова цыц всем! – купец усадил попадью обратно в сугроб и вернул берданку Акимке. – И чего ж тебе этот «матершинник» худого сделал?

– Как что? Опять весь кагор выжрал, охальник!

– Правда это? – спросил Абздыхин, беря за воротник Кукиша и поднимая на уровень глаз.

– Брешит старая! – выдохнул перегаром в лицо купцу хомяк.

– Так, всё понятно. Мне эта мартышка ипонская тож в своё время нервы попортила. Посему я ентого феномена, с первой же оказией в столицу отправлю – пущай его там в «Куксткамере» выставляют, либо в цирке показывают!

– Уж избавь, батюшка, сделай милость! – взмолилась из сугроба попадья.

– Смотри-ка, а я думал, привиделось, – подал голос изумлённый Акимка.

– Я бы на вашем месте, гражданин Абздыхин, не был так категоричен, – скорчил умняк Кукиш, – руки у вас супротив настоящего ипонского самурая коротки! – С этими словами Кукиш распахнул свою шубейку, вытащил из-за пояса свежевыкованный самурайский меч и с проворством, присущим только ипонским хомякам, воспитанными самураями, начертил матерное русское слово из трёх букв на лбу купца.

Купец Абздыхин, не ожидавший такого подлого вероломства, возопил подобно раненному слону, выпустил Кукиша из рук и схватился за лоб. Попадья и Акимка Кривой, охотник, хлопая глазами, проводили Кукиша взглядом до дыры в заборе и потеряли из виду.

История 11. О дружбе, гигиене и предательстве

Шел уже второй месяц, как Кукиш скрывался в подполье. За это время хомяк ни разу не высовывал нос из избы, но по рассказам Калиныча и остервенелому ржанию Пустобздяя знал, что в село Средневерхнее Заанусье потихоньку прокрадывается весна. Да ещё фельдшер Кудыпаев, заглядывая на огонёк, сообщил, будто все избы в селе оклеены самописными листовками с портретом Кукиша. Посреди каждого листа красовалась огромная надпись «WANTED!!!», а ниже обещали награду: добротные кедровые лапти сорок девятого размера, пресс-папье из козьих окатышей и бутылку хранцузского виноградного самогону. За время «заточения» Кукиш разжирел, оборзел и полинял так, что шерсть на боках просвечивала розовой шкурой. А поскольку заняться было нечем, Пустобздяй, измотавшись бегать к Анисье по пять раз на дню, начал так чётко посылать Кукиша на фаллический (или схожий по смыслу) символ на трёх языках, что даже Калиныч зауважал. Сам же золотник, вечно пребывая в перманентном опохмеле, выжрал годовые запасы рассола во всём Заанусье, а фельдшер Кудыпаев выписал из столицы бронированный сейф, для хранения спирта, парафина и прочих «медикаментов».

Кукиш проснулся от адского грохота. Калиныч, словно слепой крот, ползал по избе на четвереньках, тычась лбом в острые углы. Каждый удар сопровождался гулкими перезвонами (видимо, в голове) и таким матом, что даже Пустобздяй нервно ржал в стойле.

– Ты чего в такую рань шурудишь, Калиныч? – высунул из настенных часов заспанную морду хомяк, поправляя на брюхе смятую шубу.

– Слышь, хома… – золотник закашлялся, сухо сглотнув, отчего остро торчащий кадык стал еще более выпуклым – нычку вчерашнюю не видел?

– Сушит? – хитро прищурился Кукиш, поглаживая пузо.

– Да как в Сахаре с Кыракумом! – просипел Калиныч, пытаясь еще раз сглотнуть пустоту в горле.

– Так мы ж её с тобой вчера оприходовали, склероза-сан!

– Как оприходовали?! – взвыл золотник, ударив кулаком по табуретке. – Не могли мы на утро не оставить! Мы ж не нелюди!

– Могли-немогли, а опохмелиться тебе сегодня нечем! – философски изрёк хомяк, вылезая из часов и потягиваясь так, что суставы захрустели, как сухари из порченой репы.

– Так может, Пустобздяя к Анисье послать?

– Не даст!

– Это почему? Всегда давала, а нынче вдруг не даст?

– У неё аппарат сломался от перегрузок. Тебе ж вчера Пустобздяй докладывал.

– А не брешет? Может, бегать просто ленится?

– Не, не брешет он. Когда не хочет, просто на хрен шлёт, да и Кудыпаев вчера говорил, что Анисья к Запарычу на кузнецу собиралась за какой то важной деталью.

– Значит, и правда без опохмела останусь? – круги под глазами Калиныча, похожие на синяки после драки с медведем, сменили цвет с тёмно-синего на чёрно-антрацитовый. Амплитуда колебания пальцев увеличилась до критических размеров и грозила привести к членовредительству. По небритой скатилась слеза и застыла на подбородке. Золотник замер, словно глиняный идол.

Кукиш бодро запрыгнул на стол, понюхал остатки вчерашней трапезы, сморщился, потом махнул рукой, собрал в ладошку хлебные крошки со стола. Достал из-за пазухи небольшую фляжку ипонского производства, сделал большой глоток, крякнул, закусил крошками и заметно повеселел. Калиныч следя за действиями Кукиша потихоньку возвращался к жизни, меж тем не забывая увеличивать амплитуду колебания теперь уже всего тела. Собрав в себе остатки последних сил, он сорвавшимся голосом проскрипел:

– Дай!

– Чего дать? – Кукиш сделал глаза «аки невинное дитятко», прижав флягу к груди.

– Этого… из фляги… дай!

– Это, Калиныч не фляга! – заявил хомяк, пряча сосуд обратно. – Это, Калиныч -ОБИ!

– Чё-ё?

– ОБИ – Опохмелятор Бытовой Индивидуальный!

– Ну и? Дай опохмелиться!

– Слушай, Калиныч, ты что – глухой? Я же говорю ИНДИВИДУАЛЬНЫЙ! Не дам!

– А хобот у тебя в «индивидуальном порядке» не треснет?

– Ну что ты так разоряешься, – бурчал Кукиш протискиваясь обратно в часы, – я бы и рад, но в целях гигиены никак не могу! Ты вон, хоть у дохтура спроси! Гигиена – залог здоровья и устойчивого психического равновесия!

– Ну ты и… Нет, ну ты и… Уууу, пригрел гадюку на груди, – чуть не рыдая возопил Калиныч и шибанув ногой по двери выскочил на улицу.

Причитая и страшно матерясь, так что воробьи, срываясь с крыш падали в сугробы, Калиныч шёл по селу не разбирая дороги, пока не наткнулся на фельдшера Кудыпаева, находившегося в таком же состоянии.

Тот сидел на заборе, тупо уставившись в пустую бутыль.