Андрей Федоров – Хомяк Кукиш. Истории с продолжением (страница 3)
– Кукиш!!! А ну, подь сюды, падла иноземная!
– Ты чего, Калиныч? Поди опять надышался духтурским зельем, али привиделось чего? – проворчал сонный Кукиш, выползая из часов с кукушкой (точнее – без кукушки, ибо её выдрали неделю назад, и теперь там обосновался хомяк).
– Христа на тебе нету, язышник ипонский! Ты что творишь, мошонка барсучья? На што я тебя приютил, самогоном делился? Лучше б тебя в детстве жуки навозные заклевали!
– Да не ори ты, черпало старое! Итак голова после вчерашнего трещит. Нехрен так орать – я из твоей нычки пару напёрстков отпил, а вони-то, будто всю бутыль оприходовал.
– Какая бутыль?! Ты почём попадьиного козла ссильничал? Зачем курям гузню выбрил? На кой ляд крольчихам уши пообрывал да в причинное место насувал?!
– Слышь, Калиныч, ты совсем с глузду двинулся?
– Ах, с глузду! Да я тебя…
Рукоприкладству не суждено было свершиться – дверь распахнулась, и в избу влетел фельдшер Кудыпаев.
– Где этот хорёк говорящий?! – завопил он с порога.
– Тут он, дохтур! Жизни я его лишать собрался! – Калиныч замахнулся портянкой.
– А, вот ты где, бык-осеменитель! – эскулап игнорировал Калиныча. – Не зря прежний хозяин тебя по мягким местам лупил! Кастрирую гвоздём ржавым, пинцетом хозяйство поотрываю!
В избе воцарилась гробовая тишина. Слышалось лишь учащённое биение сердца хомяка. Калиныч застыл с занесённой портянкой.
– Не губите, мужики! – взмолился Кукиш. – Ну как мне прибор опробовать-то было? Кто ж знал, что крольчиха на всю деревню растрезвонить может? Я ж её разговорам не учил!
– Не трепала она, – успокоившись, сказал Кудыпаев, – разродилась.
– Поздравляю, папаша! – Калиныч иронично поклонился. – В крёстные позовёшь?
Когда страсти улеглись, компания, приняв успокоительного (всё, что было в доме и ещё Пустобздяя два раза посылать пришлось), стала думать, как жить дальше.
– Ты ведь нас пойми правильно, Кукиш, мы супротив твоей половой жизни ничего личного не имеем. Но ведь ежели коровы, или там утки с гусями, хомяками разрождаться станут, это ведь какой позор на всю округу! У нас ведь ни один порядочный купец ни молока, ни мяса не купит! Это ведь экономический кризис, понимаешь! Это ведь, как его, ну в общем, обструкция какая то! – с трудом вещал доктор.
– Да уж, хома, ты бы как нить поаккуратней, ну там сам себе подсоби, али там ышшо как нить.
– Сволочи вы оба, нелюди, сами то небось, не дураки чё-как, а мне, а я? – склонившись над недопитым напёрстком приговаривал Кукиш, пока не заснул.
Фельдшер и Калиныч аккуратно уложили его в часы за печкой, а сами стали думать, как помочь заморскому чуду: как никак, а парень хороший, да и чисто по мужски вобщем.
На следующий день Калиныч, взяв с Кукиша торжественное обещание с половыми излишествами подождать недельку, клятвенно заверил того, что они с «дохтуром» нашли совершенно мудрое и для всех положительное решение проблемы.
А ещё через неделю на имя фельдшера Кудыпаева из столицы пришла посылка, на которой значилось: «Заказ №001-СВЗ – Чучело хомяка обыкновенного во всех анатомических подробностях (женского полу)».
История 5. Зимняя депрессия
Неожиданно в селе Средне-Верхнее Заанусье случилась зима. Выпал снег, а у ассенизатора Калиныча – предпоследний зуб. Оба события было решено отметить этим же вечером. Комиссия по принятию консенсуса состояла, как обычно, из пяти персон: двух пассивных (которые по умолчанию принимали сторону большинства) и трёх активных (которые, однако, в вопросах, касающихся отмечания чего бы то ни было, всегда выражали единодушное мнение). К пассивным относился преклонных лет сайгак по кличке Пустобздяй и изрядно потрёпанное, особенно в районе интимных мест, чучело хомяка (то есть хомячки). К активным же – местный фельдшер Кудыпаев, сам Калиныч и разгульный вольнодумец импортного производства, оголтелый противник сухих законов, говорящий (пьющий, жрущий и гадящий где попало) хомяк по имени Кукиш.
Заседание открыл, влетевший в избу с мороза, фельдшер:
– Ух, ити ихнюю мать! Видали, сколько снега-то навалило, а? Ежели так пойдёт, через неделю в изоляции от всего миру пребывать будем, как купец Челюскин в прошлом годе, в антарктических льдах! Здоров, Калиныч! Чего тихий-то такой?
Калиныч возвышался неприступно-молчаливой горой над практически пустым столом посреди избы и на внешние раздражители не реагировал. Перед ним лежал сухарь чёрного хлеба с торчащим из него зубом – возможно, даже мудрости.
– Ага, понятненько. Хлебушком не свеженьким оскоромились. А ну-ка, открой пасть, я как духтур гляну, – весело защебетал Кудыпаев, скидывая на ходу потёртый зипун.
– Да иди ты, душегуб проклятый! Тебе б только позубоскальничать, а у мене организьм убыток понёс. Предпоследний выпал, жевательный, – в сильнейшей апатии произнёс золотарь.
– Да не переживай ты так, Калиныч! Вот подождём, когда из тебя последний выйдет, и закажем в столице протез челюстной – с карельской берёзы, али с красного дуба. Гвозди перегрызать будешь, не то, что сухари!
– Ну коль не брешишь – списибо на том. Давай тады это дело взбрызнем! – заметно повеселев, засуетился Калиныч.
– Слышь, а где твой пасюк-то говорящий? Дрыхнет, что ль, хорь заморский?
Из кукушкиного дупла вылез абсолютно мрачный Кукиш, и запрыгнув на шапку фельдшера, справил ему за воротник большую и малую нужду. Затем так же молча забрался обратно и захлопнул ставни.
– Калиныч, чего это он, а? Обиделся, что ль? – недоумённо вопросил Кудыпаев, промакивая рукавом шею.
– В меланхолии пребывает. Надысь как снег выпал, так и пребывает. Говорит: «На родину уеду! Там, только Фудзияма какая-то в снегу, а тут, что ни хата – то Фудзияма. И холод такой, что аж мошонка звенит».
– А, понятно – дисперсия! То есть депрессия!
– И чё с ентой дисперсией делать? Так ведь и правда уедет. А как жа я без него-то?
– Ты для начала разлей на троих, а там порешим.
После долгих уговоров, мольбы и просьб, их величество Кукиш соизволил спуститься и опрокинуть пару-другую напёрстков, но при этом так же мужественно молчал и не глядел в глаза сельчанам. Рассказы Калиныча и Кудыпаева о снежных бабах, катаниях с горок и соревнованиях по биатлону абсолютно не вдохновили хомяка. На тридцать девятом напёрстке он икнул, буркнул себе под нос:
– Завтра же уйду, пешком, как Ломохвостов. Благо шерсть отгустела – глядишь, и не обморожусь…
Ещё раз икнул и свалился под стол, уже храпя в полёте.
– Уйдёт, местом ягодичным чую – уйдёт, – всплакнул Калиныч.
– Обморозится, бедолага, али заплутает – один перец пропадёт, – подхватил фельдшер.
– Надо что-то делать! – решительно ударил кулаком по столу Калиныч.
– Тихо, не шуми! Есть одна мысля… – заговорщицки подмигнул дохтур. – Никуды он не уйдёт. Давай, тащи его на стол!
Наутро, аккурат под покров, село Средне-Верхнее Заанусье огласилось дичайшими криками и завываниями, которые доселе в этих краях никто не слыхивал. Позже этот день в селе окрестили Днём Оратора (от слова «орать»).
О причинах же, вызвавших такое ужасное звукоизвержение, ровно, как и об источнике, знали в селе только два человека.
И один некогда пушистый, но теперь абсолютно лысый (то есть гладко выбритый до последнего волоска) хомяк.
История 6. Сталактита
Весело поскрипывали колёса по свежевыпавшему снежку, задорно блеял Пустобздяй (после долгого простоя, наконец-то, выведенный на волю), самозабвенно дремал Калиныч, кивая головой в такт колёсам. Фельдшер Кудыпаев, завидев издали знакомую повозку, приостановил процесс очистки от снега бюста Гиппократа, стоящего в огороде, и подбежав к забору, призывно замахал руками:
– Калыч, тьфу, ты, то есть Калиныч! Подь сюды, Калиныч, разговор до тебя имеется!
Собиратель фекалий недовольно поморщился во сне, и не просыпаясь, хлестнул сайгака, задав тому направление к дому «дохтура». Подъехав поближе, Калиныч соблаговолил приоткрыть один глаз и вопросительно взглянул на фельдшера Кудыпаева.
– Здоров, Калиныч! Ужо сколько тебя не видел-то. Как жизня?
– Скока, скока… С того дня, как хому моего обрил, живнодёр.
– Да ладно тебе, зато в доме остался, не убёг никуда.
– Ага, табе-то чё? Обесстыдил и домой, а я-то натерпелся за это время неврологических мучений – просто ужасть!
– Так рассказал бы! А то заперлись там, как два отшельника-гомофила…
– Ты тут красивыми словами не кидайся! Не знаю, что значат, но чую – обидные.
– Да ладно, не забижайся. Соскучился я просто. Как оно вообще?
– Да как, как… Кукиш по возвращении в сознание орал часа два, пока голос не извёл, потом на меня с лучиной отточенной кидаться начал. Дык, как я его утром-то увидел, сам чуть сознанием не вскипел – уж больно страшен без шерсти, живогрыз то. Ну, я ему, что осталось, в пасть залил – так он опять задрых. А как проснулся – два дня из дупла своего не выказывался. Я уж думал – помер. Потом, как вылез, шкуру с чучела хомячихи ободрал, на себя напялил и ушёл. Я было пытался не пустить – так он пригрозил избу запалить, пока я спать буду. Думал: всё, не вернётся… Через две недели пришёл – без шкуры, правда, и измятый шибко. Попросил самогону и спать завалился. Где был – не знаю. Может, у Анисьи в подполе отсиживался – у ней там запасов всяческих хватает, а может ещё где.
– Эээ, не… Думаю, у попадьи он кантовался, – перебил Калиныча Кудыпаев.