Андрей Федоров – Хомяк Кукиш. Истории с продолжением (страница 2)
– Птруууу, дикобразина жидко помётная, – заверещал на сайгака Калиныч.
– А ну, хто тут? – заметно дрогнувшим голосом вопросил он у фекальной бочки.
Не получив какого-либо вразумляющего ответа, кроме похрюкивания довольного Пустобздяя, радующегося неожиданному перекуру вне графика, Калиныч продолжил:
– Вот ведь давно чуйствовал, что от фелдшерова испражнения запах какой-то особливый идёт, да глюнацинации начинаются, – пожаловался он в сторону леса. – Даром, что человек учёный, а вот за тем, что внутырь принимает, не следит, подлец, ни хрена. Вот на прошлый Иванов день, слышь, кляча дерьмопроходная, хорька у попадьи в курятнике изловил, да часть организьму сожрал – без соли и сантиментов, думал, что тоже кур душить естеством своим, за раз сможет. Ему-то ничего, пронесло и забыл, а нам с тобой, кабыздох фекальный, в респиратырах, да с двойной «анестезией» всю неделю черпать из евонного клозету пришлось!
Забыв о причине остановки, Калиныч уселся поудобнее, хлестнул сайгака, и затянув в очередной раз частушку, поскрипел дальше в сторону леса:
– Сам пусиай и урибает, кукись, куись, твою мать! – услужливо подпел фальцет.
– Ох, ёптыть! – Калиныч, что есть сил натянул поводья и подскочил на бочке, как ужаленный.
На другом краю повозки, заложив лапы под голову и жмурясь от удовольствия, лежал хомяк и самозабвенно пел. Такого поворота событий старый золотник явно не ожидал. Трижды перекрестившись, и на всякий случай, прочитав заклинание от изжоги, которому его научила прабабка ещё в детстве, Калиныч сильно зажмурился и сосчитал (не без труда) до трёх. Открыв один глаз и медленно сфокусировав его на другом конце бочки, он понял, что белая горячка – это не миф.
– Э, тиво ни поёсь, навозник-сан? – искренне удивился Кукиш. – Один харасо, с Кукисем луцса!
– Ну дык, эта… вобщем… вот… – смирившись с неизбежным, пролепетал навозник-сан.
– Чё-то голос пропал. А ты, эта… што, то исть хто?
– Матроса говорила, сто я Кукись, ипонский прысь.
Калиныч кивнул, несколько раз икнул и мужественно свалился под задние ноги сайгака, тем самым явно уходя в отказ от понимания происходящего. Так произошло первое слияние культур и наций, или можно сказать культурных наций, в селе Средне-Верхнее Заанусье.
В село пришла осень. Главную (и по совместительству единственную) дорогу размыло напрочь, так что по ней не мог пройти даже Пустобздяй. Посему Калиныч устроил себе небольшой отпуск. Сидя на своём единственном табурете возле окошка, он дни напролёт предавался ставшему любимым в последнее время занятию – игре в шашки живыми блохами. Игре этой его научил лучший друг и верный собутыльник Кукиш, заморский, говорящий (теперь уже совершенно чисто) на двух языках хомяк.
– Дави, дави его, Калиныч, смотри- в дамки же гад прорывается!
– Не мешай, скунс ипонский, у мене своя стратегия.
Играли, как водится, на щелбаны (со стороны Калиныча) и на напёрсток самогона (со стороны Кукиша). А поскольку хомяк был гораздо опытнее аборигена, то щёлкнуть его по лбу Калинычу так ни разу и не удалось, а вот запасы первача катастрофически сокращались. И вот, как-то после очередного проигрыша, Калиныч впал в уныние и долго молча смотрел в окно.
– Ну, чё призадумался, говновоза-сан? – не вытерпел долгой паузы Кукиш.
– Чё-чё, ничё, бородавка заморская. Самогонку-то вон всю выжрал, а к тётке Анисье мне идти?
– Знамо дело – табе! Ежели я к ней с такой просьбой приду, то ты не только её сортир, но и всю избу за год от репы, организмом переработанной не очистишь!
– Ну да, вот если б хотя бы Пустобздяй у ней самогону попросил, то она бы, по причине подслеповатости, и не поняла, потому как мы с ним на физиономии в сильной схожести находимся. Так ведь, собака степная, кроме как мычать да хрюкать – ни хрена не умеет.
– Ну не умеет, так и пёс с ним, хорош лясы точить, давай лучше в шашки покочевряжимся, а то похмел у меня начинается. Кстати, Калиныч, а у тебя в хозяйстве молоточка для колки орехов случаем не водится?
– Не, только кувалда для ремонту клозетов, а табе-то по што?
– Да так, просто спросил…
Через три дня Пустобздяй исправно бегал к тётке Анисье, правда при ходьбе сильно растопыривал задние ноги и очень громко матерился на ипоно-русском непереводимом диалекте.
История 3. Эпидемия
Фельдшер Кудыпаев уже третий день не выходил из дома и не принимал посетителей, которых к этому времени скопилось уже немало. Фельдшер писал научный труд: «О возможных причинах массовых глюнацинаций села Ср.-Вр. Заанусье».
– Тут уж не токмо нобалевской премией попахивает, тут прямо таки собственной практикой грозит в столице, да кабинетом с белокафельными стенами и даже, возможно, тёплым сортиром, аккурат внутри палатей! – приговаривал фельдшер Кудыпаев, покусывая гусиное перо и выводя псевдо каллиграфическим почерком малопонятные медицинские, и самопридуманные термины на ободранной с поленьев бересте, потому как бумага кончилась ещё в прошлом месяце по причине сильнейшего расстройства внутреннего метаболизма эскулапа.
«Необходимо также отметить, что все обращавшиеся за помощью пациенты указывали один и тот же симптом: слуховые видения в области ушных раковин при кормлении, выгуле и прочих общепринятых процедурах с домашним скотом. По словам больных, животные, помимо присущих оным тварям звуков, пытались выразиться более членораздельно, и в основном, на басурманском наречии».
В качестве профилактических мер по предупреждению ухудшения состояния односельчан, фельдшер Кудыпаев изъял весь самогон у обратившихся накануне. Должных результатов подобная карательная мера не принесла – к нему приходили с жалобами на домашний скот всё новые и новые пострадавшие, но наученные уже ранее обратившимися к «дохтуру», самогон предварительно из избы выносили или выпивали. Когда количество больных достигло критической точки, фельдшер Кудыпаев всё-таки решил собствноушно прослушать всех кур, поросят, коров и прочую живность.
Обход рогатого и остального скота не дал никаких результатов. Животные испуганно таращили глаза на невропатологический молоточек (который он всегда носил с собой для проверки адекватности односельчан после принятия сверхурочной дозы местной самогонки) и либо обильно ходили под себя, либо пытались скрыться. Причём гадились в основном особи мужеского пола. Исходя из чего светило медицины сделал вывод, что жители села заразились новой, доселе неизведанной болезнью, в противоборство с которой фельдшер Кудыпаев решил вступить немедленно, путём написания научного труда.
– Слышь, вонючка заморская, ты чего всю деревню всполошил? Табе, чё побалакать не с кем? Пошто животин мучаешь? Пустобздяя тебе мало, али я не говорящий вовсе?
– Так ведь об чём с тобой, Калиныч, поговорить-то кроме навоза можно? А сайгак твой, пудель безрогий, кроме как материться да самогону просить больше ничего вразумительного сказать-то и не может! А мне с равным по интеллекту пообщаться хочется, чтоб там Шопенгауэра али Цицерона какого обсудить.
– Дурак ты, Кукиш! Какого, туды его в качель, Цицерона ты обсуждать с Анисьевой Зорькой будешь? Даром, что ипонский, а в головном сосуде явно без масла пребываешь. Она ж с тобой кроме как о турнепсе с клевером боле-то говорить ни о чём и не захочет, даже если ты ей вымя на рога наденешь! А вот ежели ты, недоучка самурайская, и впрямь, по умным словам, соскучился, ты к фелдшыру нашему сходи – он тебе там быстро про всякие янурезы с клигмаксами расскажет.
– А и то верно, Калиныч, пора с дохтуром пообщаться, у мене ведь помимо бесед умнических, ещё одно дело к нему имеется.
Работа над научным трудом фельдшера Кудыпаева была в самом разгаре, когда в дверь постучали, а точнее поскребли. Не отрываясь от своего детища, фельдшер буркнул в сторону двери:
– Не приёмный день.
– Это как не приёмный? Тоже мне эскулап! А клятва Гиппократа и всё такое? Дело у мене неотложное к тебе имеется.
– Ладно, не скандаль, простыл что ль, судя по голосу? – не отрываясь от трудов, вопросил дохтур.
– Да, какое там – хуже. Что-то я последнее время до противоположенного пола совершенно не охоч стал. Совсем промеж ног ничего не чую. Думаю, хозяин мой прежний в тренировках переусердствовал, глянь, мил человек, а я уж тебе не забуду!
Фельдшер Кудыпаев отложил в сторону свой научный труд и обернулся к двери. На пороге сидел хомяк и вопросительно-преданно смотрел ему в глаза…
История 4. Интимные подробности
Когда у попадьи крольчиха разродилась отнюдь не кроликами, а непонятного вида, странно верещащими скунсоподобными тварями, это событие было признано проделками нечистого. По сему поводу хлев окропили святой водой из стратегических запасов, крольчиху оскопили и предали анафеме, а потомство сдали на опыты в столичный санаторий имени «Собаки Павлова». Происшествие держали в строжайшей тайне, но слухи поползли по селу, обрастая подробностями, как снежный ком. Когда молва докатилась до старого золотаря Калиныча, того хватил кондратий и держал пять с половиной минут, пока он искал запрятанную от сожителя самогонку.
– Ё… твою мать, ни… я себе…, дела… – Вернувшийся дар речи вырвался сдавленным хрипом. Набрав воздух в прокуренные лёгкие, Калиныч рявкнул: