Андрей Еслер – Наследник $$$ уровня 7 (страница 21)

Но злости я не почувствовал, скорее что-то вроде уважения. В политике так и надо: любая услуга имеет цену. Я сам учил этому людей в своем мире. Просто не ожидал, что урок вернётся ко мне так быстро.

— Услуга? О, нет, вы меня неправильно поняли, я возвращаю свой долг, — ответил я.

Себастьян уточнять не стал, потому что был неглупым человеком и понимал, о чём я.

Заместитель министра образования в наручниках. Ректор тоже. Прокуратура, «обеспеченная» им только после того, как я принёс папку в штаб, где Дорадо умолял её спрятать. Речь перед прессой про сдерживаемый гнев, которую перепечатали все, включая издания, до которых отцу нет дела. И восемь процентов в опросах, без упоминания моего имени.

Всё это он получил даром. Счёт я не выставлял, потому что он был не нужен. Но мы оба понимали, что это запишется в долги.

Дэ Гарро смотрел на меня, и уголок его рта постепенно пополз вверх. До улыбки это не дотягивало, но направление было понятным.

— Вы дьявол, — негромко выговорил он. — Мне говорили, что вы так умеете. Я не верил.

— Теперь верите?

— Теперь я думаю, что мне повезло сидеть с вами по одну сторону стола. — Он поднялся и подошёл к письменному столу. — Как называется бумага?

Я продиктовал название, и он записал на листке.

— Комитет собирается во вторник. Я поговорю с нужными людьми.

— Меня устроит.

Он проводил меня до дверей кабинета сам, и на пороге задержал руку на дверной ручке.

— Виктор. В следующий раз, когда я назову цену, перебейте меня на середине фразы. Сэкономите нам обоим время.

— В следующий раз я приду с папкой.

Дождь к тому времени кончился, в саду с листьев капало, и Хавьер, стоявший у машины, открыл дверцу, не дожидаясь, пока я дойду до дорожки.

Глава 7

Домой Тайрон вернулся по вечер и сразу поднялся в кабинет.

Ужинать он отказался, Элеоноре бросил на ходу, что причал занят и тема закрыта, и она, к его удивлению, не стала расспрашивать. Мажордом принёс кофе, поставил на угол стола и вышел, прикрыв дверь. В кабинете было тихо, окно в сад стояло приоткрытым, и оттуда тянуло остывающей за день землёй. Тайрон снял пиджак, сел и подвинул к себе папку с бумагами по «Гранд Сапфиру», которые собирался просмотреть ещё утром, в вертолёте по дороге на побережье.

К папке он так и не притронулся.

Вместо неё перед глазами стоял серый борт, выходящий из-за косы, и дошло до него только сейчас, в тишине собственного кабинета: он до сих пор не знает, сколько стоил корабль.

За сорок лет в делах он ни разу не интересовался подобными кораблями. А сегодня он стоял на пирсе, смотрел на сто тридцать метров военного железа с орудием, вертолётом и командой, и в голову не пришло поинтересоваться, во что это обошлось. Вопрос попросту не возник. Вместо него в груди сидело другое, и этому другому Тайрон долго не хотел давать названия.

Гордость.

Вот что это было. Не удовлетворение от закрытой сделки и не облегчение оттого, что деревенский цирк закончился. Гордость, тёплая, неудобная и совершенно неуместная для человека, привыкшего получать от детей либо неоплаченные счета, либо проблемы. Подобное он испытывал, пожалуй, только за Бланку, и то очень давно.

И одновременно с гордостью в нём сидело недоумение.

Потому что Тайрон дэ Фуэго прекрасно знал своего младшего сына.

Четвертый ребенок, незапланированный. Мальчишка, выросший в тени старших братьев и не пожелавший ничего из этой тени взять, кроме денег. Счета из клубов, которые начали приходить раньше, чем сыну исполнилось восемнадцать. Разбитые машины, пьяные звонки посреди ночи, драки и истории с женщинами, которые приходилось замять. Женщина на тротуаре, которую он сбил и бросил, а затем ещё полгода продолжал в том же духе, пока об этом не написала пресса. Простолюдинка с севера, подобравшая его в подворотне и окрутившая за месяц, и Тайрон тогда даже не рассердился: хоть кто-то будет за ним присматривать.

Вредный, избалованный мальчишка. Не глупый, нет, ум там был всегда, и оттого выходило только хуже, потому что ум этот тратился на выдумывание отговорок.

Тайрон презирал слабость. Он никогда этого не скрывал и не считал нужным скрывать. Слабость в сотруднике означала увольнение, слабость в партнёре означала пересмотр условий, слабость в противнике означала победу. Если бы этот парень носил другую фамилию, если бы он пришёл к нему наниматься или сидел напротив на переговорах, Тайрон не подал бы ему руки.

А может, он и сына презирал?

Вопрос был честным, и он заставил себя ответить на него честно. Выходило, что презирал. Не всегда и не в открытую, но презирал. Отправляя его на Корсу, он не давал ему задания. Он убирал его с глаз, подальше от прессы, подальше от помолвки Джозефа, которую готовили долгие месяцы и которую один пьяный вечер младшего сына мог перечеркнуть. Завод, выпускающий платы для кнопочных телефонов, был не работой, а ссылкой с приличным названием, и оба они это понимали.

Кофе к тому времени остыл, но Тайрон всё равно отпил, поморщился и отставил чашку. В саду за окном ветер прошёлся по кронам, и на стол легла тень от качнувшейся лампы.

Он начал раскладывать по порядку.

Сначала была Корса. Через неделю после приезда сын уволил директора, просидевшего на заводе десять лет, и Тайрон, честно говоря, ни разу за эти годы его не проверял. Брак на линиях прекратился. Затем Габино нашли мёртвым, а через месяц у младшего появился сайт, о нём заговорили сначала в университетах, следом в редакциях, а вскоре занервничали дэ Пересы. Дальше телефон, не платы, а полноценный аппарат, с экраном и камерой, и Габриэль дэ Леон, за всю жизнь ни разу не приехавший к Тайрону первым, теперь отпускает с его сыном на остров свою дочь вместе с охраной. Фильм, закрытый фестивалем и идущий на восьмидесяти экранах. Дэ Перес в кресле напротив, в котором сейчас никого нет, со словами «твоя взяла». Дэ Баргас с иском на две тысячи человек. Дэ Мачадо, с отобранными отелями. Университет, замминистра в наручниках, ректор в наручниках, и его собственная жена в попечительском совете, довольная так, как не была довольна много лет.

А теперь ещё военный корабль, вышедший из-за косы и выдавивший чужую яхту с причала, потому что отец попросил освободить место.

Всё это сделал один человек. И ничего из этого не сумел бы сделать мальчишка, которого Тайрон отправлял на Корсу.

Он стал искать границу, потому что границы всегда есть, и нашёл её сразу: день, когда самолёт сел в Корсе. До него был один сын, после другой. Взрыв кристалла на вилле, после которого Элеонора сорвалась через полстраны, случился позже, когда директор уже был уволен, а сайт уже работал. Взрывом ничего не объяснялось. Катрин была с ним ещё до Корсы и не сделала из него ничего, кроме послушного жениха.

Люди меняются медленно. Тайрон видел, как они ломаются и как поднимаются, и на это уходили годы. Здесь на всё хватило нескольких дней. Парень заснул в самолёте одним, проснулся в Корсе другим.

Тайрон не любил вопросов без ответа. Спрашивать сына напрямую он не собирался: он попросту не представлял, как задать подобный вопрос и не выглядеть при этом стариком, переставшим понимать собственных детей.

Ему вспомнилось, как Виктор поднял два пальца на пирсе и как побледнел Маркес, и Тайрон неожиданно для себя усмехнулся.

Пушки, значит, элемент декора.

Он всё-таки открыл папку, прочитал первую страницу и понял, что не запомнил ни слова и закрыл. Внизу Элеонора о чём-то говорила с прислугой, потом хлопнула дверь, и в доме стало тихо.

Цену корабля он так и не узнал и решил, что задаст этот вопрос как подвернется возможность.

Внизу снова хлопнула дверь, по лестнице поднялись шаги, слишком тяжёлые для прислуги, и мажордом, заглянув в кабинет, не успел даже доложить. Из-за его плеча уже выглядывал Родриго дэ Кастельяно, в расстёгнутом пальто и с бутылкой под мышкой. Приглашения в этот дом ему не требовалось уже лет тридцать.

— Ужинал у Ольмо, там невыносимо скучно, а у тебя свет горит, — объявил он с порога. — Если выгонишь, я пойму.

Тайрон улыбнулся, махнул мажордому, и тот исчез, чтобы через минуту вернуться с двумя стаканами и льдом.

С Родриго они познакомились на первом курсе, лет сорок назад, и с тех пор виделись то каждую неделю, то раз в полгода, смотря по тому, кто из них был в городе. Дэ Кастельяно держали цемент. Половина Фаворы стояла на их бетоне, включая, кажется, и этот дом, и Родриго любил напоминать об этом хозяевам, когда выпивал лишнего. Сейчас он был трезв, отчего казался старше.

Он снял пальто, бросил его на спинку кресла напротив, пустовавшего ещё десять минут назад, и сел, вытянув ноги.

— У тебя лицо, как будто годовой отчет не сошелся.

— Хуже. Встретился с сыном.

Родриго поднял брови и открыл бутылку. По кабинету пошёл запах хорошего бренди, тёплый и чуть маслянистый, и Тайрон впервые за вечер почувствовал, что хочет выпить.

— Который из них?

— Младший.

— Виктор? — Родриго разлил, подвинул стакан. — Что он опять натворил?

Тайрон отпил, помолчал, покатал бренди в ладони.

— Он купил военный корабль.

Родриго замер с бутылкой в руке.

— Прости?

— Военный корабль. На Сарде. Фрегат, сто тридцать метров, с орудием на носу и вертолётом на корме. Сегодня он пришёл на нём в марину у моего отеля и снёс с причала яхту соседа, потому что я попросил освободить место. — Тайрон поставил стакан. — Я не шучу. Можешь позвонить в Лону и спросить у портовых, что стоит у них на рейде.