Андрей Ераков – Тютя (страница 6)

- Ясно. Так не забудь про завтра, буду ждать, - и, отвернувшись в сторону, лицом к солнышку, Рубцова взмахом руки отпустила измученного Пашку на волю.

Уже подходя к боксам своей первой роты, Пашка Козелков наконец-то смог снова увидеть дневной свет и услышать ссору цвиркающих друг на друга злыми голосами воробьев, делящих валявшийся в пыли у дороги кусок хлеба, шелест крыльев низко пронизывавших небо стрижей, напоминавших идущие в атаку реактивные истребители, нарастающий шорох ветра, все сильнее раскачивавшего ветки деревьев в прикрывавшей техтерриторию лесополосе.

"Ну ты и лапоть! - думал Пашка, обращаясь к себе, словно к другому человеку в неосознанной попытке поскорее забыть о том, каким дураком он выглядел несколько минут назад. - Двух слов связать не мог! Правильно тебя Ритка Головкова тютей дразнила. По-другому и не скажешь!"

Козелков еще не знал, что Света Рубцова давно привыкла видеть, как в разговоре с ней многие мужчины теряют способность связно произносить слова, и это ей даже нравилось. Хотя, в глубине души, она все-таки предпочитала тех, которые умели достойно и остроумно защищаться от ее колкостей.

Через настежь распахнутые ворота боксов была заметна суета молодых, готовящих ротные машины к строевому смотру: кто смоченной в солярке тряпкой натирал резину шин, чтоб блестела поярче, кто подкрашивал белой краской колесные диски, кто подметал полы самодельным веником из гибких березовых прутьев с не успевшими еще завянуть треугольными пахучими листочками.

Рядом с ближайшим к Козелкову торцом бокса, на густо заросшей травой лужайке, будто на мягком матрасе, на боку, подперев голову рукой, лежал Тимоха, рядовой Тимошин, последний в роте дембель, еще не отправленный домой, и, видно, как всегда, что-то веселое травил собравшимся вокруг него черпакам - гогот стоял, словно от потревоженной гусиной стаи. Никого из дедов Пашка рядом с ними не заметил, наверное, пошли покемарить на сложенных тюками вдоль задней стены маскировочных сетях.

Тимоха был небольшого роста, крепенький как молодой боровичок деревенский парень с конопушками на вздернутом кверху носу, со светлой, очень короткой шерсткой волос на крупной круглой голове и вечно растянутыми в улыбке белесыми губами.

Но Пашка хорошо знал, что за этой веселой и ласковой ухмылочкой, прикрываясь ею, будто густой лесной порослью, таится опасный лютый зверь. И однажды Козелков его видел.

Пашку только-только перевели тогда в первую роту после учебки. Должности командиров отделений в его взводе пока еще были заняты ждущими со дня на день дембель старыми сержантами, и он, по меткому выражению любившего порядок ротного старшины, "временно болтался как г...но в проруби". Поэтому, когда пришел их черед идти в караул, начальство долго размышляло, куда бы его деть и, наконец, определило Козелкова выводным - охранять пристроенную к караульному помещению маленькую, всего на три камеры, полковую гауптвахту.

В этот день никаких арестантов на "губе" не было, и Пашка, надраив полы и стены камер до сверкающего состояния, начал думать, чем заняться дальше. Послонявшись по караулке, он скоро понял, что только путается у всех под ногами, и решил завалиться поспать. Но, едва начав придремывать, был разбужен жестоким ударом обутой в кирзовый сапог ноги прямо по коленной чашечке. От страшной боли Козелков подхватился с топчана, словно с раскаленной железной плиты. Перед ним стоял Тимоха, чьи губы, сжавшись в щелочку, от злости были совершенно белыми.

- Ты что, молодой, вконец обурел? - прошипел он с присвистом, будто закипевший от перегрева автомобильный радиатор, с которого сняли крышку. - Делать больше нечего? Пошел отсюда, сука оборзевшая! И скажи спасибо, что связываться с тобой неохота, а то бы я тебе показал, как дрыхнуть. Ты бы у меня на всю жизнь выспался!

Придерживая рукой сползавший вниз ремень со штык-ножом и подсумком с патронами, Пашка быстро захромал обратно на гауптвахту - показывать вид, что продолжает наводить там блеск. Он сразу понял, о чем говорил или, вернее, о чем недоговаривал Тимоха. Козелков знал, что не так давно полк, в который он попал, основательно потрясли насчет неуставных взаимоотношений. Причем, конечно же, не свои, местные, а приезжие из Москвы, из Главной военной прокуратуры.

От этой тряски лычки с сержантских погон летели словно лепестки с цветущих яблонь в ветреный день. Вслед им скатилось несколько офицерских звезд, больших и малых. Десятка два дедов и черпаков, как особо злостных, отправили в дисциплинарные батальоны. Остальные разом присмирели. Поэтому Пашка, можно сказать, легко отделался.

С тех пор Тимоха больше никогда не показывал перед Козелковым свою

волчью натуру. Он даже вроде бы относился к нему вполне дружелюбно. Вот и сейчас, увидев сержанта, Тимоха, выставив в улыбке желтые, прокуренные "Беломором" и "Примой" зубы (сигареты с фильтром он не признавал), громко закричал:

- Привет, гражданин начальник! Собираешься в мой колхоз сено заготавливать?

- Ну нет, больно далековато будет, - поддерживая шутку, отозвался Пашка. - И ты же сам говорил, у вас все коровы давно попередохли. Так что здесь будем траву косить. Кого бы поставить, а?

- Козелков, я не понял! - Тимоха вроде бы сердито всплеснул руками. - Ты черпачнулся, или как? Давайте сами начинайте рогом шевелить, да молодых воспитывать. А я уже человек гражданский.

- Надо Лешего припахать! - встрял Леха Дятел. Без него, быстрого глазами, узколицего, вертлявого, юркого будто водяной уж, не обходилось ни одно дело во взводе. - Я схожу, крикну его?

Леший, рядовой Самонин, по-мужичьему серьезный, молчаливый паренек с мохнатыми бровями и заросшими густым черным волосом ушами и ноздрями, - отсюда и кликуха, - Пашке нравился. Поэтому, согласно кивнув, он тут же отдал Лехе косу и тот, стараясь идти медленно и вразвалку, как полагалось уважающему себя черпаку, зашагал к боксу.

- Ну вот, - продолжил рассказывать Тимоха, жестом руки приглашая сержанта присесть рядом. - Я еще в молодых ходил. Тогда, не то что теперь, черпаки с дедами гоняли нас как котов помойных. Иной раз так в грудину настучат, еле ноги таскаешь. Только и расслабуха, когда в воскресенье в клуб поведут, фильм глядеть. А заведывал этим делом пацан один из хозроты. Он на гражданке на киномеханика учился, вот его и сунули в солдатский клуб кино крутить. Прикидываете, какая лафа парню привалила! Ну, тут у него

мозги и съехали, сам себе, придурок, все обломал. Пришли мы однажды на фильм, расселись, ждем непонятно чего. Потом свистеть уж начали. А в ответ - тишина. Замполит на ушах стоит, дежурный по части - тоже. Давай они к кинокруту этому в будку стучать, а там не открывает никто. Бились, бились без толку, стали уж дверь ломать. Тут он наконец вышел, сонный, пьяный в умат. А в будке у него две девки с военного городка, тоже никакие, валяются на полу. Ну, их сразу пинком под зад, а кинокрута за шкирняк и на губу. После уже отправили его в подсобное хозяйство, свинарники чистить. Там и дослуживал.

Заржали так громко и дружно, что еле видный за лесопосадкой часовой приостановился и повернул к ним голову. У Тимохи от удовольствия веснушки сияли словно маленькие звезды.

- Да, мы в свое время весело жили, - он, наверное, мог балабонить сутки напролет. - Вот еще был случай. В той же хозроте служил тогда рядовой Чулков. Он на лошади с телегой объедки из столовой свиньям возил. В части его почти не видели, только к отбою и приходил. Так на подсобке и околачивался. А тут седьмое ноября, полк на плацу построили, оркестр играет, командир идет нас с праздником поздравлять, начальник штаба ему навстречу, рука под козырьком. И вдруг выезжает на плац рядовой Чулков верхом на кобыле своей, без седла. Подскакивает к командиру, отдает честь, сам, видно, в дупель, и такую пургу несет, что мы чуть не попадали: "Товарищ полковник, части Московского гарнизона для парада на Красной площади построены! Командующий парадом рядовой Чулков!" У командира аж трясучка началась. Рукой перед собой тычет, слюнями брызгает: "Задержать! Задержать

его!" А Чулков кобылу поворачивает: "Врешь, гады, не возьмешь!" И как ломанется с плаца прямо через ёлки, только сучья затрещали!

От нового взрыва хохота часовой опять обернулся и на этот раз заулыбался и сам.

- А что ему было-то потом? - спросил немного погодя Пашка, потирая ру-

кой заболевшие от смеха скулы.

- Да ничего, - отозвался Тимоха, зевая, видно, все-таки притомился работать языком. - Десять суток ареста. Сам знаешь, у нас дальше свинарника не пошлют... Ну, ладно, хорош трепаться, идите с Дятлом дедушек будить, а то скоро ротный с обеда припрется.

С техтерритории возвращались, как положено, строем - молодые впереди, черпаки с дедами за ними. Пашка шел сбоку, то и дело козыряя попадавшимся навстречу офицерам и прапорщикам. На КПП солдат-дневальный, полусонный, с расстегнутым воротником, со свисавшей чуть не до колен бляхой ремня - эх, хороша здесь служба, лучше не бывает! - открыл им ворота.

С той стороны, где висело идущее к закату солнце, растекалась по небу, будто разлитая по листу ватмана тушь, огромная лиловая туча и ветер, совсем распоясавшись, мотал деревья из стороны в сторону, гнал по дороге пыль, завивая ее возле бордюров в крохотные смерчики, поэтому Светланы на скамейке уже не было.