Андрей Ераков – Тютя (страница 7)

Но она, видно, заметила Козелкова в окно и, выйдя на улицу, громко окликнула:

- Эй, сержант, постой минутку!

Не спеша, лениво постукивая каблучками по асфальту, Рубцова подошла к нему немыслимо близко, положила Пашке руку на погон, надавила, чтобы он нагнулся, быстро чмокнула его в щеку, будто ужалила, и тут же провела по ней тыльной стороной ладони, стирая помаду.

- Пусть твои солдатики обзавидуются, - шепнула девушка, улыбаясь, как всегда, одними только губами, оставляя глаза безучастными. - Слушай, а как тебя зовут-то? Я так и не спросила.

- Пашка, то есть, Павел, - едва владея языком, ответил обалдевший от неожиданности сержант, удивляясь, что сумел вспомнить свое имя.

- А я Света.

- Очень приятно, - снова сморозил Козелков и чуть не застонал от собственной тупости.

- Ну, раз приятно, тогда наслаждайся, - хохотнула Рубцова и повернула обратно к зданию КПП. Отлично зная, что ей вслед, сворачивая набок вытянувшиеся как у страусов шеи, смотрит сейчас весь Пашкин взвод, она шла с выпрямленной словно на параде спиной, потряхивая в такт шагам подвитыми белокурыми кудряшками волос.

- Шагом марш! - скомандовал Козелков, но никто не тронулся с места, и ему пришлось повторить, уже погромче и позлее.

Несколько минут топали молча.

- Ну, Паш, ты даешь! - наконец раскрыл рот Леха Дятлов. - Везет тебе!

- Так ты ее уже оприходовал? - с необычной для него серьезностью спросил Тимоха.

- Нет еще, пока только примеряюсь, - отшутился Пашка, начиная приходить в себя.

- Тогда лучше с этим не тяни, - посоветовал Тимоха, опять-таки без тени улыбки на лице. - А то здесь на нее много охотников.

И больше не сказал ни слова аж до самых дверей казармы. Лишь только Дятел никак не мог успокоиться.

- Когда ж ты ее зацепить успел, а? - снова пристал он к Козелкову, перемещаясь поближе к нему и ломая строй.

- Отстань, - прошипел Пашка, забегая вперед всех и готовясь приветствовать командой "Смирно!" показавшийся вдали "УАЗик" командира полка.

Леха с Пашкой считались друзьями, то есть, они честно делили между собой все самое вкусное из присланных родителями посылок, вместе ходили в свободное время в чайную, в солдатском клубе всегда садились рядом. Дятел

уважал Пашку за его непонятную для Лехи любовь к книгам, а еще за то, что он, хотя и провалился на экзаменах, но все же поступал после школы не куда-нибудь, а в университет, на исторический факультет!

Сыну колхозного комбайнера, бывшему второгоднику и двоечнику Лехе Дятлову до этого было далеко, будто до луны, из-за чего загадочный "университет" представлялся ему местом, в которое, как и в рай, допускаются только люди необыкновенные, рожденные не от мира сего. Зато, в отличие от Козелкова, в делах практических и каждодневных Леха разбирался очень хорошо. Например, при разводе на работы он, словно гончая, издалека улавливающая запах залегшего в траве зайца, мог моментально определить, где будет полегче, и старался попасть именно туда, таща за собой и Пашку. А однажды зимой, когда они оба еще числились в молодых, Дятел сумел убедить своего друга, что старшина, пославший их в холодную каптерку за снеговыми лопатами, может подождать, и повел Козелкова в столовую, в гости к своему земляку-повару. И вот, когда они возвращались с набитыми тушенкой и белым хлебом животами, их на полдороге перехватил злой как целый батальон чертей старшина и тут же объявил обоим по наряду вне очереди.

За час до подъема роту, вместе со всем полком, подняли по тревоге, приказали получить оружие, противогазы и вещмешки и погнали куда-то в занесенную снегом даль. В казарме остался только внутренний наряд, в котором были и Пашка с Лехой. Щедро матерящимся про себя дневальным пришлось, кроме всего прочего, заправлять чужие постели, ровнять табуретки и тапочки, аккуратно вешать на спинки кроватей разбросанные в спешке полотенца.

Лишь ближе к вечеру казарма резко, разом вдруг наполнилась запахом мороза, топотом, громким звоном голосов, кашлем и сморканием. Дежурный по роте Козелков метался по оружейной комнате, принимая из сине-красных, промерзших до костей, еле гнущихся пальцев изукрашенные инеем, холодные будто куски льда автоматы. Глядя на топчущиеся перед ним заметенные до неузнаваемости фигуры в шинелях, Пашка мысленно благодарил Лехину интуицию, позволившую им провести этот день в тепле родной казармы, вдали от покрытых глубокими, до колен, сугробами полей.

В довершение ко всему, пару недель назад Дятлов, оттолкнув в сторону, спас Козелкова от летящей ему прямо в лоб бляхи солдатского ремня, намотанного другим концом на руку здоровенного стройбатовца. Такие сшибки между соседями случались постоянно, но эта оказалась самой страшной. Началось с того, что кучка военных строителей, пьяных в дым, наткнувшись в военном городке на идущих с почты молодых из Пашкиной роты, отняла у них посылки, вывернула карманы и, вдобавок, сбив на землю, отпинала сапогами до крови. Стерпеть такое было нельзя, и деды, посовещавшись, ночью тихо подняли целый батальон и повели его прямо через КПП на разгром врага. Как ни странно, дело обошлось лишь выбитыми зубами, синяками да шишками, без переломов и пробитых голов, и командиры обоих воинских частей, не хотевшие еще раз встретиться с московскими гостями со щитами и мечами на петлицах, кадило раздувать не стали. Но Пашка до сих пор иногда вздрагивал, когда вспоминал, с какой дикой жутью в голосе орали, набегая друг на друга, две толпы одурманенных слитой воедино яростью молодых парней, как ужасно кричал, толкая его в плечо, Леха Дятел: "Паш, берегись!"

Оттого-то, конечно же, Лехе теперь было обидно, что Пашка умудрился втайне от него закрутить любовь с известной всему полку Светочкой Рубцовой!

* * *

Пашка со Светой шли по узкой тропинке мимо подземных хранилищ, похожих на скифские курганы в Причерноморских степях. На их выпуклых вершинах, покрытых слоями привозного грунта, росла трава и даже невысокие кустики и деревца, придавая им совсем мирный вид. И только лишь тяжелые металлические двери с красными звездами выдавали военное происхождение этих громадин. Недовольно взмахивая большими, будто крылья бабочки, ресницами, Рубцова рассказывала что-то о неправильно составленном графике дежурств на КПП, из-за чего у нее чуть ли не все субботы с воскресеньями летят псу под хвост, но Козелков слушал ее, почти не улавливая смысла слов, любуясь холодным сине-зеленым лунным блеском красивых Светиных глаз. Он чувствовал, что в нем медленно, постепенно возникает ощущение собственной значимости, ощущение себя как высшего природного существа, способного мыслить, любить, ценить прекрасное и самому создавать его. Все это, казалось бы, давно задавленное тяжелым прессом армейской жизни, основным назначением которого было воспитание бездумного тупого подчинения, неожиданно проросло в нем, словно трава над крышами подземных хранилищ.

- Паш, идем туда, - дернула его за рукав Рубцова. - Я видела, там зверобоя полным-полно.

Незаметно повернув вверх левое запястье, она мельком взглянула на золотые, с крохотными капельками "брюликов" женские часики, что-то быстренько сообразила про себя и, свернув с тропинки, зашагала прямо по траве к окружавшей техтерриторию лесопосадке.

Они уже почти дошли до первой шеренги белокожих зеленоволосых молодых березок, когда Света вдруг увязла своим острым как стилет каблучком в размытой дождем низинке. Ойкнув, девушка растерянно взглянула на Козелкова, и он тут же одним-единственным ловким движением вскинул ее легко поддавшуюся стройную фигурку на руки. Рубцова крепко обхватила его твердокаменную, загорелую до негритянской черноты шею и Пашкины губы внезапно обожгло огнем.

- Неси подальше, - переводя дыхание после долгого, с игрой языками поцелуя, прошептала Света, - где не увидит никто.

На обратном пути они почти не разговаривали. Козелков был слишком пе-

реполнен тем, что произошло между ними. А на лице Рубцовой, как обычно, не отражалось ни малейшего отблеска того, о чем она думала сейчас. Внимательно глядя себе под ноги, Света осторожно обходила встречавшиеся на пути лужи, окаймленные грязно-белым кантом взбитой водой пыли и, уже не скрываясь, то и дело посматривала на свои дорогущие, совсем не по ее зарплате, часики.

Из-за этого она не сразу заметила выходившего из здания секретной библиотеки прямо наперерез им старшего лейтенанта Сашечку Весенина, генеральского сына.

Сашечка - так звали его все, кто был с ним близко знаком - в общем-то, особенно не заносился, на праздничных офицерских пьянках пил водку наравне с другими и никогда не обижался на тяжеловесные армейские шутки и подначки. Но сейчас его обычно добродушное, толстощекое лицо полыхало злостью, будто охваченный пожаром лес. Не отвечая на Пашкино приветствие, Весенин, уперев руки в бока, яростно набросился на него:

- Это что за вид, сержант? Пилотка на затылке, ворот расстегнут, ремень на яйцах! - старлей, подойдя поближе, дернул вверх-вниз бляху сильно ослабленного и едва державшегося на Пашкиных бедрах солдатского ремня.