Андрей Ераков – Тютя (страница 3)
* * *
- Паш, ну ты чего завелся-то? Подумаешь, потанцевала разок с Вовкой, разве нельзя?
Рита видела, что Пашка ушел из круга танцующих еще до того, как они с Чалым отправились к лесной тропинке, и поэтому ее глаза казались очень правдивыми, напоминая тем самым учебник по истории СССР, уже столько раз переписанной и вывернутой наизнанку, словно повешенное проветриться старое пальто.
Но, помирившись с Козелковым, Рита продолжала сравнивать их с Вовкой, примеряя к себе то одного, то другого, будто платье. В ее представлении Пашка был милым, тихим, слегка грустноватым, словно классические фортепианные сонаты, которые она играла на уроках в музыкальной школе. Чалый же походил скорее на резкие и агрессивные аккорды тяжелого "металла".
Рите нравилось то, что она играла. Это была ее музыка. Однако первобытная необузданность западного жесткого рока порой манила к себе своей сладкой запретностью. Тем же самым манил Риту и Чалый. И останавливала ее лишь Вовкина привычка нагло действовать руками, едва они оставались наедине, да еще его непробиваемая, беспросветная тупость. Как говорил не один раз сам Чалый, за всю жизнь ему удалось прочитать три с половиной книжки: букварь, сказки Андерсена, "Золотой ключик" Толстого и, где-то до середины, "Муму" Тургенева.
А вот для Козелкова не было секретом даже то, что, к примеру, в философии, кроме Маркса и Гегеля, существовали еще Ницше и Шопенгауэр; в живописи, кроме Васнецова и Репина - Дали и Пикассо; а в музыке, кроме Чайковского и Глинки - Сарасате и Гуно5. При этом он ничем не напоминал часто встречавшийся в школьных стенгазетах тип чахлого зубрилы-отличника. И, если бы Пашка обладал хоть половиной Вовкиной уверенности в себе, еще неизвестно, кто из них оказался бы сильнее.
Внешне они тоже выглядели по-разному. Вовка Чалый, с его приплюснутыми к черепу маленькими ушами, невысоким лбом, чуть прикрытым бесцветной челкой, напоминал незаконченный художником грубый, черновой набросок к портрету. Пашка же был "выписан" более тщательно, с приятными полутонами, привлекавшими к нему девчоночий интерес. Однако Чалый обычно носил привезенный его родителями из заграничных поездок джинсы и футболки, красиво облегавшие его мускулистую фигуру, а Пашке Козелкову, сыну обычных инженеров, приходилось одеваться в бесформенный магазинный ширпотреб, сшитый непонятно на кого, на каких-то несуществующих в природе людей.
Ко всему прочему, Риту уже стала утомлять Пашкина предсказуемость. Всего только одна повышенной нежности улыбка, парочка отлично сыгранн-
ых невинных взглядов, три или четыре поцелуя в тени огромной липы у забора, шепчущей что-то неразборчивое тысячами зеленых языков листвы, пять или шесть ласковых слов - и Козелков вновь от счастья на седьмом небе, а может быть, и еще выше, где-то между восьмым и девятым. Поэтому, прощаясь с ним, Головкова вздохнула и легонько хлопнула его ладошкой по груди:
- Ты, Паш, хороший, добрый. Только жалко, что ты такой тютя.
- Кто? Кто? - не понял он.
- Ну, тютя, тютя-матютя, знаешь? Ни пиво, ни водка, ни колбаса, ни селедка! - загадочно засмеялась Рита и отправилась спать. Но смех этот был невеселым, глаза остывшими, а улыбка приглушенной и усталой. Даже веснушки на ее плечах как будто растворились в темноте.
Пашкино сердце хотело рвануться за нею следом: догнать, остановить, вернуть неизвестно почему ускользавшее счастье! Но Пашкина гордость заставила его остаться на месте. И вслед за этим где-то в самой глубине сознания навозным червяком шевельнулась трусливая радость: "Зато с Чалым теперь разбираться не нужно!" А тут и Саня Цыганков подскакал, будто верный богатырский конь, услыхавший лихой призывной свист хозяина:
- Паш, айда скорее! Женька-Генерал послал срочно тебя найти. Злой, как я не знаю кто!
* * *
- В черной-черной комнате стоял большой черный гроб, - рассказывал Пашка особенным, "страшилочным" голосом.
Длинные одноэтажные жилые корпуса настолько промерзали за зиму, что летнее солнце долго не могло вытравить пропитавшую стены затхлую сырость. Поэтому все сидели на кроватях, завернувшись в одеяла, а Женька-Генерал - высокий, плотный, щекастый, с длинной и косой, "под Гитлера", челкой - даже в два. Второе было взято с койки Лешки Каротина, который неделю назад объелся в лесу незрелой земляникой и загремел в больницу с безудержным поносом.
- В гробу лежал черный-черный человек с бородой до пояса, и пока он лежал там, мертвый, борода все продолжала расти, и уже свешивалась за край гроба почти до самого пола...
- Эй, Сказочник, притормози, - вдруг остановил Козелкова Генерал. - Фуфло гонишь, а?.. Ты ведь про этот гроб травил уже. Забыл? Я тебе велел, чтоб каждый день новая страшилка была, а ты мне начал лапшу вешать! В ухо захотел?
- Жень, извини, я ничего другого придумать сегодня не успел, - краем глаза Пашка видел, как Лом и Кабан, шестерки Генерала, начали освобождать руки из-под одеял.
- Так бы и говорил, - неожиданно миролюбиво зевнул Женька. - Ну и хрен тебе, а не второй компот в обед. Слышь, Лом, завтра всю Каротинскую пайку на двоих с Кабаном поделите. Мне только котлеты оставьте, если будут. Эй вы там, гасите свет!
"Подавись ты своим компотом", - подумал Пашка, предвкушая блаженство укладывания в постель.
А Рита Головкова уже давно спала. И снился ей Вовка Чалый. Он шел к ней навстречу с букетом цветов и улыбался робко и смущенно, совсем как Пашка Козелков.
Солдаты - в путь, в путь, в путь!
А для тебя, родная,
Есть почта полевая...
Пашка шел впереди маршировавшего следом за ним взвода и, наклонив голову к правому плечу, украшенному погоном с сержантскими лычками, едва сдерживал кипятком бурлящий в груди смех, потому как его приятель, рядовой Леха Дятлов, в половину голоса подпевал любимой строевой песне командира их полка своими словами:
Солдату б вдуть, вдуть, вдуть кому-нибудь.
И он "болтом" мотая,
Спешит к тебе, родная...
- Отставить песню! - скомандовал идущий сбоку строя старшина роты - мелкого роста, кривоногий, гниловатый зубами молодой прапорщик. - На-а
месте! Стой!
Привлеченные запахами еды, в солдатскую столовую ввалились неукротимыми мустангами, заглушая топотом тяжелых на подъем кирзовых сапог несущиеся им вслед матюки пока еще слабого на глотку ротного старшины.
За столами рассаживались по десять человек. За Пашкиным, кроме него самого, был еще один "черпак" Леха Дятлов, он же Дятел, с которым они вместе недавно домучили самый трудный в армии первый год. Рядом сидели трое "дедов", отслуживших уже по полтора из двух, остальные относились к "молодым".
Тщательно демонстрируя отвращение, Пашка с Лехой тут же отодвинули на их конец стола бачок со щами из разъедавшей язык словно кислота квашеной капусты, густо заправленными крупными склизкими кусками разварившегося сала. Не глядя на это, молодые, даже узбек Турсунов с дагестанцем Гаджиевым, терзаемые неразлучным с первогодками неутолимым голодом, торопливо выхлебали до дна по полной миске.
Второе - перловую кашу, называемую "шрапнелью", Пашка с Лехой лишь слегка поковыряли, нехотя зачерпывая ложками крупные твердоватые зерна. Тем временем деды налегали на любимую всеми жареную рыбу, оставив черпакам по небольшому хвостику. Молодым от рыбы не досталось ничего. Зато щей да каши у них было вдоволь.
- Козелков! - окликнул Пашку на выходе старшина. - Как перекурите, веди взвод на техтерриторию. Пока офицеры с обеда подойдут, пусть машины драят. Ротный велел, чтоб блестели, как у кота яйца, - тут прапорщик почти по-дружески показал свои подернутые чернотой зубы, и Пашке из вежливости к начальству тоже пришлось улыбнуться в ответ.
- А ты потом вернешься, зайдешь в холодную каптерку, и выберешь там косу поострее. Капитан сказал, надо будет траву возле боксов с техникой скосить, уже в пояс повымахала... И еще, - старшина вдруг сделал шаг вперед и, подняв руку на уровень Пашкиной груди, двумя растопыренными пальцами взялся за металлическую пуговицу с выпуклой звездой, притягивая его к себе, - пока офицеров нет, захватишь мне оттуда набор ключей. Твой кореш Дятел где-то в соседней роте спер и в машине заныкал. Спросишь у него, он покажет.
Прапорщик снова оскалил в усмешке черненые гнилью зубы, наверное, уже предвкушая, как толкнет в военном городке полный комплект автомобильных гаечных ключей не меньше чем за две бутылки водки.
Козелков был перед старшиной в незримом и необсуждаемом между ними, но, конечно же, памятном для обоих долгу. Весной, на полевой выходе,
молодой из Пашкиного отделения, рядовой Толик Дудкин, припаханный дедами помыть после обеда котелки, умудрился оставить у ручья свой автомат, и никому об этом не сказал, видно, побоялся. Тут же вдруг приехал командир полка, скомандовали построение и: "Оружие к осмотру!"