Андрей Ераков – Тютя (страница 2)
Козелков чувствовал себя почти так же, как в тот день, когда из роддома привезли его младшую сестренку, и он неожиданно отошел на второй план. Даже когда Пашку усадили обедать, мать не уговаривала его, как всегда было прежде, съесть и то, и это, а когда он, в знак протеста, не стал допивать компот, молча выплеснула остатки в раковину и тут же заспешила в комнату, где вдруг захныкал и завозился ребенок.
Так же, как и тогда, Козелков не только не понимал, почему и за что с ним так обошлись, но и не знал, как ему поступить. В то же время он совершенно ясно осознавал, что именно сделали бы Саня Цыганков или, скажем, сам Вовка Чалов, оказавшись на его месте. Однако он никогда бы не смог, засунув руки в карманы и широко раздвинув локти, вразвалку "подгрести" к Чалому и вызвать его "один на один", хотя для многих других парней это было не сложнее, чем поковырять в зубах после еды. Пашка наперед представлял себе, как из-за отсутствия привычки к таким делам он начнет спотыкаться языком об каждое слово, будто ногой об камень, и напрочь испортит все дело. И Козелков тут же решил, что не боится быть побитым, а боится выглядеть смешным.
Волоча за собой невидимый, поджатый по-собачьи хвост незаслуженной обиды, он побрел подальше от танцующих, туда, где за одним из девчоночьих спальных корпусов собирались посидеть на сложенных кучкой старых досках, отвалившихся от забора, любители гитарных аккордов. Уходя, Пашка уже не видел как Рита, выслушав очередное Вовкино нашептывание, утвердительно кивнула головой, сверкнув своими огненными глазами. Взявшись за руки, они медленно пошли по ведущей в лес тропинке, или, иначе, по "дорожке в загс", как называли ее в лагере.
Между прочим, подружка твоя
Рассказала мне все, не тая.
Рассказала мне все, что ты обо мне говоришь.
Только ты теперь не красней,
Для меня все равно всех милей
Только ты, только ты, только ты одна...
Козелков уже не раз слышал эту песню и знал, что ее сочинили ребята из их школьного ансамбля и, как всегда, эти немного простоватые сочетания слов на фоне ласково сплетавшихся друг с другом переборов струн вызвали в нем мягкую и легкую, будто хлопчатобумажная ткань, перемешанную с сожалением о чем-то и надеждою на что-то грусть; грусть забытого в далекой глуши лесного озера или тихого осеннего дождя, вынужденного целый день безответно стучаться в окна домов.
- Паш, а спой нам про Деснянск, - попросил Саня Цыганков, незаметно переместившийся сюда, на старые доски, вслед за другом. Про Деснянск в Пашкином исполнении нравилось очень многим, и ему тут же передали лучшую из двух ходивших по рукам гитар.
Деснянские зори алеют как пламя,
Звенят над рекою в садах соловьи.
Мы любим свой город, и он это знает.
И небо светлеет от нашей любви.
Козелков пел и вспоминал, как на весенних каникулах с ним уже было что-то похожее на первую любовь. Началась она со звонка маминой двоюродной сестры. Поболтав минут сорок обо всем и ни о чем, как умеют только женщины, тетя Марина, словно штандартенфюрер Штирлиц, приберегла самое главное на конец разговора: к ним из Москвы приезжает погостить племянница, так "...может, Паша согласится приглядеть за девочкой, показать ей город, сводить в Музей стекла"?
Едва Козелков увидел московскую гостью, свою ровесницу, одетую в небывалый для Деснянска белый (!) джинсовый костюмчик и обутую в кроссовки с адидасовским трилистником, он сразу понял - перед ним существо с другой планеты. Племянница тети Марины с ходу подтвердила свое внеземное происхождение, сообщив, что, во-первых, ее мама работает не кем-нибудь, а билетером в Большом театре; во-вторых, они с ней однажды ходили не куда-нибудь, а в ресторан "Седьмое небо" на Останкинской телебашне... Кажется, она хотела рассказать о чем-то еще, но, взглянув на Пашку, поняла, что и этого вполне достаточно.
Целую неделю, возвращаясь вечером домой, Пашка, будто советский летчик-истребитель времен Великой Отечественной войны, рисовал на воображаемом фюзеляже "звездочки" за очередные победы. Ему удалось несколько раз пройтись с москвичкой, держась за руку, четыре раза он целовал ее в щеку, и один раз - даже в губы; а потом они долго обнимались в подъезде дома тети Марины, прижимаясь друг к другу так сильно, что немели плечи. Впрочем, иногда Козелков, пожалуй, был бы рад, если бы у его столичной инопланетянки онемели не плечи, а язык.
Выходя из Музея стекла, где было собрано то, что производила половина Деснянска, - цветные витражи, мозаика из смальты4, - и которым гордился весь Деснянск, племянница тети Марины, не обращая внимания на идущих рядом людей, очень громко сказала:
- Ну и ничего особенного! У мамы на работе в туалетах и то красивее!
А однажды, едва только Пашка слишком разнежился в ласковом и, как ему казалось, влюбленном блеске ее продолговатых, с лисьим разрезом, серых глаз, обычно льдинисто-холодных, она вдруг спросила:
- Паш, а почему Деснянск?
- Что значит, почему? - не понял Козелков.
- Да названьице-то прямо из зубного кабинета! Вот я и думаю: почему Деснянск, а не Щеканск или Губянск?
Что мог ответить ей на это Пашка? Он знал - его город, протянувшийся вдоль берега реки Десны и названный в ее честь, намного древнее Москвы, и не раз упоминался в летописях. Деснянск твердо держал в руках меч против монголо-татар, почитая верность Родине превыше жизни; преграждал путь идущим на столицу фашистским танковым дивизиям, провонявшим синтетическим бензином, уходил потом партизанить в окружавшие его дремучие леса, - обо всем этом Козелков уже рассказывал. И теперь ему оставалось только промолчать.
Через два дня, опять некстати расслабившись, Пашка сдуру прочитал своей подруге его первые стихи, написанные год назад:
Лес стоит стеной зеленой,
Не объять его простор.
Каждой веточкой склоненной
Слышит стройный птичий хор.
Но иное помнят ели:
Смерть, военная пора.
И сейчас след виден еле
Партизанского костра.
Пусть судьба меня забросит
Иль на север, иль на юг.
"Ты откуда?" - меня спросят.
"Сын Деснянска, леса внук!"
На это ему мгновенно было сказано:
"Правильно. Я так и думала, что ты в лесу родился!"
А еще дано обидное прозвище "Маугли"...
И снова Козелков не смог найти достойного ответа. Ему оставалось только, придя домой, разорвать все написанное им в мелкую лапшу.
Оттого-то, когда, наконец, проходящий поезд Гомель-Москва уже был готов увезти обратно в столицу слишком трудную для Пашки первую любовь, он, пожалуй, испытывал скорее облегчение, а не грусть. Московская же гостья при расставании почему-то всплакнула, просила Козелкова писать и долго махала ему из окошка вагона. Но Пашка не стал тратить время на то, чтобы попытаться понять загадочную женскую душу, а просто решил плюнуть на нее и постараться поскорее забыть. И все-таки порой вспоминалось...
Между тем, допевая последний куплет, Козелков вдруг услышал, что ему помогает знакомый девичий голосок, терпеливо подстраиваясь под его порой неуклюжие тембровые перепады:
Наверное, скажут: "Названье смешное!"
Наверное, скажут: "И мал городок..."
Но все здесь для сердца такое родное:
Обрыв над Десной и фабричный гудок.
Пашка повернулся и увидел... в общем-то, он уже знал, что увидит именно ее - Риту Головкову.
Вовка Чалый был похож на волка, чья добыча неожиданно выскочила из его лап и, влепив ему хлесткую пощечину, гордо удалилась. Поэтому Васька Кнут, сдерживая губы, чтобы не улыбнуться, молча протянул подошедшему к мотоциклу другану шлем и похлопал по сиденью позади себя:
- Запрыгивай, и покатили обратно.
- Нет, ну ты видел? - возмущение Чалого было беспредельным, словно просторы мирового океана. - Подумаешь, разок за дойки ее потрогал, а она
сразу на дыбы взвилась, как бешеная!
- Да хрен с ней, садись давай.
- Нет, погоди, я еще счас с этой курвой разберусь...
- Ну, разбирайся, только без меня. Я домой поехал. А то мамка, небось, уже икру мечет.
- Она у тебя ее по пять кило в день мечет, и по поводу, и без.
- Не, Чалый, не хочу с ней связываться. Опять ключи от мотоцикла отберет!
Вовка понял, что на этот раз придется смириться, или идти в Деснянск пешком. И "Ява", вдоволь поревев напоследок на холостых оборотах, будто тоже была на кого-то обижена, ринулась вперед, выбрасывая из-под заднего колеса вырванные протектором травинки, перемешанные с комками земли.