Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 35)

Особенностью августейшей пары, Николая I и Александры Федоровны, было то, что, как утверждают современники, император, имея многочисленных любовниц (из числа великосветских дам, в том числе фрейлин, а иногда и простых актрис), поверял свои амурные тайны собственной жене. Долго длился роман Николая I и фрейлины Варвары Аркадьевны Нелидовой, к которой, надо сказать, Анна Тютчева относится с пониманием. Чувство к государю у Нелидовой было «глубоким, бескорыстным и искренним... хотя и греховным». Анне импонировало, что она не только «не выставляла напоказ» свой фавор, но и «тщательно скрывала его». Особенно подкупило Тютчеву поведение Варвары Аркадьевны в последние часы жизни и после смерти императора Николая. На лице фаворитки застыло «выражение ужаса и глубокого отчаяния». Тютчева замечает, что после смерти Николая I Варвара Аркадьевна «отослала в «Инвалидный капитал» те 200000 рублей, которые он ей оставил по завещанию, и окончательно удалилась от света».

19 февраля 1855 года цесаревич Александр Николаевич стал новым императором Александром II. Положение при дворе Анны Тютчевой сразу же изменилось: из фрейлины великой княгини она стала фрейлиной новой императрицы Марии Александровны. В «Дневнике» она подробно описывает прощание императорской фамилии и придворных с покойным императором. Обществу о смерти Николая I сообщили с изрядной задержкой, а доступ к телу государя был чрезвычайно затруднен. Все это породило различные толки вплоть до обвинений лейб-медика Мандта в отравлении монарха. Тютчева, обсуждая с приятельницами причины смерти Николая I, пришла к выводу, что «неожиданная и преждевременная кончина» стала следствием его тяжкого разочарования ходом дел, которое усугубилось инфекционным заболеванием (гриппом).

Современники отмечали, что Анна Федоровна Тютчева довольно быстро стала доверенным лицом Марии Александровны. Некоторые вообще называли ее положение при императрице «исключительным». Неудивительно поэтому, что, описывая происходящее при дворе, Тютчева считает своим долгом императрицу «защищать». Так, в одной из французских газет, в статье, напечатанной вскоре после воцарения Александра II, императрицу сравнивали с Екатериной II. Признавая, что Мария Александровна «очень умна; ум ее очень тонкий, очень чуткий, очень проницательный», Тютчева, однако, тут же расценила этот пассаж как попытку «внушить недоверие императору к императрице и подозрение, что она может воспользоваться своим умственным превосходством над ним, чтобы подчинить его и оказать влияние на дела». Она преданно служила своей патронессе и, когда ее назначили также фрейлиной вдовствующей императрицы Александры Федоровны, расценила это как попытку «отнять» у нее Марию Александровну и «пролила несколько довольно-таки глупых слез» по этому поводу.

Близость к императрице нередко использовалась ею для передачи Марии Александровне различных проектов, выходивших из кружка Ф. И. Тютчева, которые касались преимущественно вопросов внешней политики. Считалось, что содержащиеся в них мысли дойдут таким путем до самого императора. Но «доверительные» отношения накладывали и строгие обязательства, вынуждали вести себя определенным образом, и в какой-то момент Тютчева примечает, что «уже вступает в категорию царедворцев, которые проводят всю жизнь в воскурении фимиама государям для того, чтобы пользоваться их милостью, и у которых не хватает смелости даже в интересах этих государей пойти на опасность произвести на них неблагоприятное впечатление». И дальше замечает: «В свете... меня считают важной особой, ищут моего общества, спрашивают моего мнения и придают мне то значение, коего я не имею». Может быть, действительно, в свете преувеличивали влияние нашей героини на императорскую чету?

Как бы то ни было, Анна Тютчева делала явные успехи в придворной карьере, но характер ее не менялся, и служила она не ради «милости», а прежде всего из чувства долга. При этом она по-прежнему ощущала себя одинокой: «Одиночество во дворце, среди толпы и среди придворных интересов, одиночество несчастной фрейлины, которая проводит двенадцать часов в четырех стенах своей комнаты или же одиноко шагает по правильным и усыпанным песком аллеям, для того чтобы на час появиться за императорским чайным столом с любезной улыбкой, остроумной шуткой, не проявляя ничем ту смертную скуку, которая тяготеет над ней целый день, — такого рода одиночество имеет на нравственное состояние очень вредное влияние».

При дворе Анна не смогла ни с кем подружиться — во-первых, слишком высоки были ее интеллектуальные и нравственные запросы, во-вторых, она очень трудно сходилась с людьми. Правда, это не мешало ей ценить тех, кто, на ее взгляд, отличался высокими нравственными качествами. Так, например, она «любила и восхищалась» Эдитой Федоровной фон Раден — фрейлиной великой княгини Елены Павловны. «Это совершенно исключительная натура, которая кажется не на месте в банальной и пошлой придворной среде. Исключительный ум, большое образование... глубокое и искреннее религиозное и нравственное чувство... Я люблю быть с ней, хотя хорошо сознаю, до какой степени она выше меня, так что равных отношений между нами быть не может. Но она внушает мне желание стать лучше».

Связанная с патриотическими кругами, Анна Тютчева не упускала случая прямо говорить императрице Марии Александровне о необходимости отставки наиболее одиозных министров прежнего царствования, виновных в той тупиковой ситуации, в которой оказалась Россия к середине XIX века. Анна была «в восторге» в 1855 году от отставки графа Клейнмихеля, управлявшего путями сообщения. О нем наша героиня говорит, что «благодаря ему у нас нет ни шоссейных, ни железных дорог, и в этой области администрации совершаются невероятные злоупотребления и хищения». В 1856 году Тютчева приветствовала отставку министра иностранных дел графа Нессельроде и военного министра князя Долгорукого, «деятельность которых привела к бедствиям этой войны и к позорному миру». Она имела в виду Парижский мирный договор, подписанный 18 марта 1856 года, и была не одинока в его оценке. По этому договору России запрещалось иметь военный флот и военно-морские арсеналы на Черном море, она уступала устье Дуная и часть Южной Бессарабии Молдавскому княжеству, которое, как и Сербия, оставалось в составе Турции; кроме того, провозглашалось свободное плавание по Дунаю. Наконец, только что захваченная крепость Карс возвращалась Турции в обмен на Севастополь и уход союзников из Крыма.

Еще только получив сведения о подготовке Парижского договора, Тютчева пишет, что она «в состоянии полного отчаяния» и «совсем несчастна». Она несколько раз откровенно говорила о своем недовольстве происходящим императрице, называя это «отголоском общественного мнения». Тютчева пыталась доказать, что Россия может и должна продолжать военные действия, чтобы довести дело до более выгодных условий мира. Мария Александровна слушала фрейлину «терпеливо и кротко без раздражения и волнения». Она была в курсе обстоятельств, в которых ее муж император Александр II принимал решения, — и обстоятельства эти были весьма серьезны. Анна передает ответ императрицы. Во-первых, Мария Александровна сказала, что ее суждения «пристрастны», а во-вторых, заметила, что у страны нет ресурсов для продолжения войны. На это Анна возразила, что подобные выводы внушили государю негодные министры. Она прямо обвинила Нессельроде и Долгорукого в предательстве, ибо видела, как оба «с радостным видом» поздравляли придворных дам, что наконец-то можно будет снова посещать Париж и Италию. Когда мир был подписан, Тютчева воскликнула в «Дневнике»: «Россия опозорена и кем же? Теми, кого я любила всеми силами своего существа!» Ниже она признается: «Я больше не горжусь тем, что составляло мою гордость: Россией, государем, государыней».

Подобное настроение Анны, казалось бы, должно было привести ее к полному разрыву с императорской четой и, как следствие этого, к отставке. Но об этом она и не помышляет. Вероятно, гневная запись в «Дневнике» была сделана под влиянием момента. Для нее вообще характерны резкие перемены в оценках. То Анна утверждает, что у Марии Александровны «появилось какое-то высокомерие... Теперь мы не находим общего языка». И далее: «Государыня не слишком добра теперь ко мне... Я уже давно чувствую по ее манере держаться, что она хочет удалить меня от себя». То пишет об откровенных и задушевных беседах с императрицей и признается ей в любви. В общем, при всем своеобразии взглядов, которые, очевидно, могли раздражать Марию Александровну, Анна весьма ревниво следила за отношением к себе императрицы и, вероятно, в этом смысле мало отличалась от других придворных.

Надо сказать, что близость к патриотическому лагерю, деятелей которого принято было называть славянофилами, имела и свои минусы. Недоброжелателей у славянофилов хватало. Еще не потерявшие влияния деятели прежнего, николаевского, царствования призывали Александра II бороться «с нашими московскими господами славянофилами». Тютчева пишет, что «лица, участвующие в правительстве, называют... красным, революционером» А. С. Хомякова, который, как и другие славянофилы, никогда не выступал за революцию, но призывал «объединиться вокруг государя» ради проведения необходимых реформ (отмены крепостного права, демократизации общественной жизни и т. п.). «Хороша же была власть, — скажем мы, — которая не отличала славянофилов от революционеров, последователей А. И. Герцена и Н. П. Огарева...»