Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 34)

Подчеркнутые Тютчевой особенности характера цесаревны не могли бесконечно долго удерживать цесаревича Александра Николаевича, будущего императора Александра II. Он обзавелся фаворитками, а затем, как увидит читатель, и второй семьей. В то время тридцатипятилетний Александр Николаевич, по свидетельству нашей героини, «красивый мужчина, страдал некоторой полнотой, которую впоследствии потерял. Черты лица его были правильны, но вялы и недостаточно четки; глаза большие, голубые, но взгляд малоодухотворенный; словом, его лицо было маловыразительно». «Внушительный вид», который старался принять на публике великий князь, придавал ему, по мнению мемуаристки, вид «плохой копии» его отца — императора Николая I, чьи «суровость и внушительность» были более естественны. Впрочем, Александр Николаевич обладал «добрым, горячим и человеколюбивым сердцем».

Каковы впечатления Анны Тютчевой о двух первых годах службы фрейлиной цесаревны? Ей приходилось сопровождать Марию Александровну при посещении церкви и театра, на дворцовых мероприятиях и прогулках, быть собеседницей и помощницей. Наша героиня балы не жалует: на них ею овладевала «какая-то тоска, чувство пустоты и одиночества». Светская жизнь, которой Анна вынуждена была «предаваться» по должности, казалась ей суетной — она «не извлекает из нее никакого удовольствия». После шести месяцев придворной службы наша героиня удивленно замечает, что «ничего выдающегося не заметила. Наряды, наряды и еще наряды». Искренняя христианка, Тютчева уязвлена поведением придворных на церковных службах, они ведут себя так, как будто для них это «театр»: «болтают, шепчутся, смеются»; при этом она отмечает примерное поведение членов императорской фамилии. Она признается, что «любит от всей души» цесаревну Марию Александровну и из всего придворного быта ей милее тихие вечера в обществе великой княгини. Через полтора года после начала своего фрейлинства Анна Тютчева почувствовала себя «в милости». Она пишет: «...Во время прогулок императрица и великие княжны часто делают мне честь разговаривать со мной; у меня составилась репутация говорить смешные и забавные вещи, и решено, что я занимательная». Все это «приятно щекочет тщеславие». Но, поразмыслив, она оценивает такой свой успех с иронией.

Отношение к мачехе у нашей героини не изменилось. Она восклицает: «Мне ужасно хочется видеть мама!.. Ее печаль, ее разочарованность жизнью, ее страстные сожаления о прошлом и отсутствие интереса к окружающему, словом, все, что мой рассудок в ней осуждает и что мое сердце так любит и так понимает, — это-то и создает в ней обаяние и притягательную силу, которые непрестанно влекут меня». В другом месте «Дневника» Анна снова вспоминает о мачехе: «Ах, если бы она любила меня не эгоистически и сожалела бы обо мне не ради самой себя». Таким образом она отвечает на письмо Эрнестины Тютчевой, в котором та, как мы понимаем, с известной долей лицемерия проявляла заботу о падчерице и сожалела о ее пребывании вдали от дома.

Тяготившая Анну светская жизнь исторгала из ее души вопль: «Ах, как я скучаю по Овстугу, милому Овстугу, единственному месту, где я была если не счастлива, то хотя бы спокойна!» Но в то же время хотя и редкие, но все же случавшиеся встречи с семьей в Петербурге рождают невеселые мысли: «Мое несчастье — это моя семья. В ней господствует дух уныния, отрицания и сплина, благодаря которым жизнь превращается в непрерывную пытку. Никто из нас не умеет пользоваться маленькими радостями жизни, но зато мы превосходно умеем, благодаря неуживчивости и резкости характера, превращать мелкие жизненные невзгоды в настоящие несчастия». Конечно, отсутствие простого семейного счастья — вина прежде всего отца и мачехи. Выдающийся поэт и государственный деятель Федор Иванович Тютчев совсем не походил на «доброго семьянина». Анна как-то изрекла, что ее отец «весь — воплощенный парадокс». Разумеется, мачехе жить с «парадоксом» было непросто. Но она сама, при «сильно развитом чувстве долга», отличалась «крайней слабостью воли и капризным характером» вкупе с «разочарованностью жизнью». Доставалось от нашей героини и сестрам: «Они, благодаря глупому воспитанию, ими полученному, воображают, что живут на свете исключительно ради удовольствий и ради удовлетворения своего тщеславия». Анна поднимается и до обобщения причин непорядков в семейной жизни, которые, скорее всего, приложимы и к другим подобным семьям: «Мы все очень умны умом нашего века, разлагающим, мятежным и презрительным; во всех нас очень мало преданности, очень мало участливости и полное отсутствие сердечной простоты». Она желает жить по-другому. «Из всех членов моей семьи я более других способна к привязанности», — пишет фрейлина цесаревны. А настоящую привязанность она испытывает к людям, «преданным долгу, искренно и без софизмов движущимся по пути исполнения своих обязанностей». Кстати, именно «сильно развитое чувство долга», присущее Эрнестине Тютчевой, привлекало к ней нашу героиню.

Осенью 1853 года на горизонте замаячила война, названная позже по главному театру военных действий Крымской. Находясь при дворе, Анна была в курсе основных политических событий, в ее присутствии подчас члены императорской фамилии читали вслух конфиденциальные дипломатические депеши и военные рапорты. Или вот занятный эпизод: она сопровождала членов императорской фамилии, когда они ездили в Ораниенбаумский дворец, откуда из подзорных труб пытались рассмотреть в июне 1854 года подошедший к Кронштадту британский флот.

Анна оценивает этот конфликт по самому большому счету, как столкновение Востока и Запада, славянского и латинского миров, православной церкви не только с исламом, но «и с прочими христианскими исповеданиями». В начале войны она пишет, что Россия, которая сражается «за вечные идеи», находится «на стороне правды и идеала» и поэтому ее поражение невозможно — правда в конце концов должна восторжествовать. Здесь Анна ссылается на своего отца, который «постоянно повторяет в стихах и прозе», что «Россия призвана воплотить великую идею всемирной христианской монархии». Придворная «молодежь» воодушевлена и рвется в бой, но от внимательной фрейлины не ускользнули сильная озабоченность Николая I и чрезвычайная грусть цесаревича Александра Николаевича. Тютчева заключает: «По-видимому, мы не уверены в себе, опасаемся неудач, не чувствуем себя достаточно подготовленными».

Наша героиня негодует по поводу позиции Австрии и Пруссии, объявивших нейтралитет, расцененный как враждебный, и выказывавших тем самым черную неблагодарность России в ответ на ее помощь в период наполеоновских войн и во время революции 1848 года. По мере того как военные действия развивались, но не так, как надеялись русские, у Анны Тютчевой крепли оппозиционные историко-философские взгляды. Приложил руку к этому и ее отец, но наибольшее влияние на Анну оказали труды профессора истории М. П. Погодина. Суть погодинской оценки внешней политики России в первой половине XIX века состояла в том, что Александр I и Николай I ошибались, считая, что задачей страны является поддержка старых монархий Европы «против либеральных стремлений народов». При этом «в жертву приносились интересы» России. А теперь вместо благодарности монархические режимы Европы объединилась против Николая!. Анна бичует действующего императора: «Вот 30 лет как Россия играет в солдатики, проводит время в военных упражнениях и парадах, забавляется смотрами, восхищается маневрами. А в минуту опасности она оказывается захваченной врасплох и беззащитной». «В головах генералов... не оказалось ни военных познаний, ни способностей к соображению».

Резко критикует она канцлера, графа Карла Нессельроде, бессменного главу внешнеполитического ведомства, стоящего во главе придворной клики, которая «толкает императора на унизительные поступки... Если верить им... можно поистине думать, что призвание России — быть обществом страхования благосостояния Европы». Столь нелицеприятные оценки Анна Тютчева доверяла не только своему «Дневнику». В декабре 1854 года с легкой руки гофмейстерины княгини Е. В. Салтыковой по городу стали распускаться сплетни, в которых использовались резкие высказывания нашей героини о Нессельроде и его политике. Наверное, Тютчевой было бы несдобровать, поскольку против нее после этого ополчились влиятельные придворные силы. Но неожиданно умирает Николай!.

Прослужив при дворе Николая I два года, наша героиня составила собственное представление о его личности. Она пишет: «Никто лучше как он не был создан для роли самодержца. Он обладал для того и наружностью, и необходимыми нравственными свойствами. Его внушительная и величественная красота, величавая осанка, строгая правильность олимпийского профиля, властный взгляд — все, кончая его улыбкой снисходящего Юпитера, все дышало в нем земным божеством, всемогущим повелителем, все отражало его незыблемое убеждение в своем призвании. Никогда этот человек не испытал тени сомнения в своей власти или в законности ее. Он верил в нее со слепой верою фанатика, а ту безусловную пассивную покорность, которой требовал он от своего народа, он первый сам проявлял по отношению к идеалу, который считал себя призванным воплотить в своей личности, идеалу избранника Божьей власти, носителем которой он себя считал на земле. Его самодержавие милостью Божией было для него догматом и предметом поклонения, и он с глубоким убеждением и верою совмещал в своем лице роль кумира и великого жреца этой религии — сохранить этот догмат во всей чистоте на святой Руси, а вне ее защищать его от посягательств рационализма и либеральных стремлений века — такова была священная миссия, к которой он считал себя призванным самим Богом и ради которой он был готов ежечасно принести себя в жертву... Повсюду вокруг него в Европе под веянием новых идей зарождался новый мир, но этот мир индивидуальной свободы и свободного индивидуализма представлялся ему во всех своих проявлениях лишь преступной и чудовищной ересью, которую он был призван побороть». Консервативная политика Николая I, стремление к «охранительности» во внешних и внутренних делах вылились в поражение в Крымской войне, когда армия «оказалась без хорошего вооружения, без амуниции, разграбленная лихоимством и взяточничеством начальников, возглавляемая генералами без инициативы и без знаний». К своей жене, императрице Александре Федоровне, Николай I проявлял «страстное и деспотическое обожание сильной натуры к существу слабому... Для него это была прелестная птичка, которую он держал взаперти в золотой и украшенной драгоценными каменьями клетке». Императрица любила, «чтобы вокруг нее все были веселы и счастливы... чтобы все женщины были красивы и нарядны, как она сама; чтобы на всех было золото, жемчуга, бриллианты, бархат и кружева». Словом, двор блистал не столько в переносном, сколько в прямом смысле. Тютчева отмечает, что вследствие неумеренных трат, в угоду Александры Федоровны, «мужчины разорялись, а иной раз крали, чтобы нарядить своих жен, а дети росли мало и плохо воспитанными, потому что родителям не хватало ни времени, ни денег на их воспитание». Как мы уже знаем, Анна Тютчева была противницей расточительной светской жизни и предпочитала живой блеск ума, а не бриллиантовый блеск туалетов.