Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 37)

Дневниковые записи Анны Тютчевой за 1865 год целиком посвящены обстоятельствам болезни и смерти в апреле в Ницце цесаревича Николая Александровича. Болезнь наследника престола заставила собраться там всю императорскую семью. Анна Тютчева, по должности гувернантки, сопровождала великую княжну Марию. Наша героиня обвиняет окружение цесаревича, и прежде всего его «попечителя» графа С. Г. Строганова, в долгом сокрытии от императора и императрицы тяжелого состояния здоровья их старшего сына. При этом как искренняя христианка Тютчева рассматривала смерть наследника престола как проявление Божьего гнева: «вся Россия», молившаяся о здравии Николая Александровича, не смогла его «отмолить». Она пишет: «...Я чувствовала тогда, что Господь наказывает нас за нашу пустоту и легкомысленность, за пренебрежение к нашей церкви и нашей державе». В этом «пренебрежении» она упрекает именно верхи общества, особенно придворных, о формальном отношении которых к вере говорила уже не раз. Здесь же Анна говорит вполне определенно о своих отношениях с императрицей: «За долгие годы наша пути разошлись, я растеряла то страстное юношеское чувство привязанности к ней, наши характеры слишком различны, чтобы мы могли не отдалиться».

В этом же 1865 году начался роман императора Александра II с фрейлиной княжной Екатериной Михайловной Долгорукой (с дальней родственницей Александры) — роман, который завершился морганатическим браком и принес государю настоящее человеческое счастье. Но Анна Федоровна не удостаивает его упоминания. Впрочем, ни слова не говорит она и о важнейшем событии в собственной жизни: в 1866 году она покинула придворную службу и вышла замуж за славянофила Ивана Сергеевича Аксакова. Они сошлись прежде всего на идейной почве. Вряд ли тридцатисемилетняя Тютчева, находившаяся, как тогда говорили, в «бальзаковском возрасте», воспылала романтической страстью к сорокатрехлетнему общественному деятелю. Анна Федоровна описывает в «Дневнике» <их встречу 28 февраля 1858 года: они долго беседовали как о творчестве отца Ивана Сергеевича, известного писателя С. Т. Аксакова (и Анна говорила о том, что является горячей поклонницей его трудов), так и «о многих крупных событиях... о лицах, игравших в них роль». То есть ни намека на флирт! Это был «всего лишь» заинтересованный разговор двух близких по духу людей о серьезных материях.

Современники отмечали, что при всей «страстной любви» к мужу Анна Федоровна «во многом с ним не сходилась», в частности, не во всем была привержена славянофильской доктрине. Кроме того, долго живя при дворе, она невольно восприняла привычки высшего света. Аксаков подчеркивал свою русскость, а с его женой «надобно было вести беседу на французском языке», так как она «плохо говорила по-русски». В чем супруги безусловно были близки, так это в искренней приверженности православию.

В 1870 году взяться Анну Федоровну за перо заставило важнейшее событие в сфере внешней политики: Россия объявила, что больше не считает себя связанной Парижским мирным трактатом 1856 года, в особенности в части запрета иметь военный флот на Черном море. Если петербургское общественное мнение сразу поддержало это заявление (в частности, Ф. И. Тютчев даже посвятил канцлеру князю А. М. Горчакову восторженные стихи), то московские деятели (а Анна Федоровна жила в Москве) были более осторожны. Ф. И. Тютчев даже прислал зятю из Петербурга письмо, в котором удивлялся столь «равнодушной» позиции Москвы, где высказались опасения (Иван Сергеевич и Анна Федоровна Аксаковы их разделяли), что русское правительство к такому шагу подтолкнула в своих видах Пруссия, а Англия, Австрия и Турция могут начать войну, к которой Россия была, по общему мнению, не готова.

С некоторым опозданием Московская городская дума все же поднесла Александру II адрес по поводу столь важного внешнеполитического решения. Причем его автором стал И. С. Аксаков. И тут случился страшный скандал. Документ был составлен во вполне верноподданническом духе, в нем выражалась уверенность, что Россия «тесно сомкнется вокруг престола», но содержалась просьба к царю даровать народу свободы слова, совести и религий. По сути, речь шла о конституции. Это вызвало крайнее возмущение императора. Он даже запретил жене, которая ехала в Петербург из Ливадии, надолго останавливаться в Москве. Тем не менее Мария Александровна все-таки нашла время, чтобы принять Анну Федоровну. Встреча началась «очень ласково» — очевидно, по старой памяти, но прощание прошло «сухо». Анна Федоровна старалась всячески уменьшить негативное впечатление императорской семьи от адреса, написанного мужем, и тем, видимо, опять вызвала раздражение императрицы. Закончилась эта история тем, что адрес был возвращен Московской городской думе с объявлением, что причиной сему является превышение думой своих полномочий, так как она затронула «вопросы управления» страной. Кто-то из придворных (Анна Федоровна не называет его имя) передал ей в конфиденциальном разговоре слова, сказанные Александром II в сердцах, что «во всем виноваты Аксаков и Самарин», то есть ее муж и близкий ему общественный деятель.

После шестилетнего перерыва, в 1876 году, Анна Федоровна снова обращается к «Дневнику». 18 августа, когда поезд императрицы, в котором вместе с ней ехала дочь Мария (когда-то воспитанница Анны Федоровны, а теперь герцогиня Эдинбургская) с двумя своими маленькими детьми, проезжал через Москву в Ливадию, Анну Федоровну пригласили к государыне. В это время императрица Мария Александровна уже была серьезно больна. По словам мемуаристки, ее «сильно удручала политическая обстановка». Южные славяне, находившиеся под владычеством Турции, усиливали борьбу за независимость, Россия традиционно им покровительствовала, и императрица боялась нового возможного конфликта. Беспокойства ей прибавляла протурецкая политика Англии, что было особенно «больно» для государыни, так как Мария уже два года как была замужем за английским герцогом Альфредом Эдинбургским.

Общение Анны Федоровны со своей бывшей воспитанницей, которой уже исполнилось двадцать три года, принесло сплошное разочарование. Она вложила столько сил и душевного тепла, чтобы придать «правильное» направление ее мыслям, но повзрослевшая Мария Александровна вела себя, «как балованное дитя». Главной ее заботой было, чтобы ничто «не нарушало покой и безмятежность существования». Ко всему, что не касалось лично ее, она демонстрировала черствость и равнодушие.

В это время в Сербии воевало против турок множество русских добровольцев. Общественную поддержку им в России оказывал Славянский комитет, в котором видную роль играл Аксаков; поэтому наша героиня была в курсе событий на Балканах. Анна Федоровна критикует русское правительство за его нежелание по политическим соображениям открыто вмешаться в конфликт, за его «неуклюжие и неловкие меры». Дело доходило до того, что казна тайно направляла деньги на поддержку Сербии через частные банки Москвы, чтобы показать, что подобная помощь есть проявление общественной инициативы. «Нельзя обмануть Европу», — писала Анна Федоровна. В конце концов, там все знали, что Россия не может бросить на произвол судьбы братьев-славян. Доставалось от нее Англии и Австрии, «готовым ради своих корыстных интересов задушить любые действия, направленные на обретение славянами свободы и независимости».

Бичуя власти за предательскую политику, Анна Федоровна в то же время пишет, что «весь народ поднялся, как один человек, трепеща от священного негодования перед лицом страданий наших братьев по крови и вере, избиваемых подлой Турцией». Действительно, в русском обществе наблюдался активный праславянский настрой. И еще, уже личное: «Я горжусь тем, что мой муж стоит во главе этого прекрасного движения и дал ему толчок своими замечательными посланиями», — отмечает Анна Федоровна. Аксаков развил весьма бурную деятельность в рамках Славянского комитета и стал с точки зрения общественного мнения центральной фигурой в деле поддержки сербов. Анна Федоровна, как могла, поддерживала мужа. Ею овладевает двоякое чувство: с одной стороны, она боится, что сложность и трудность «дел», за которые взялся муж, могут обернуться против него, а с другой — не понимает, почему правительство не берет в свои руки дело поддержки сербов, если «вся страна... движима поразительно единым порывом» в осуществлении помощи единоверцам. С горечью она пишет, что Александр II и Мария Александровна и их окружение «мало... понимают серьезность положения, размах народного движения в России». И заключает: «...Власть и народ... разделяет непонимание».

Но вот 31 октября императорская семья приезжает в Москву (теперь проездом из Ливадии в Петербург). Анна Федоровна получает приглашение к императрице и сначала разговаривает с Марией Александровной в присутствии императора и цесаревича с супругой, а затем и наедине. Как пишет она, государь «с очень ласковым видом» сказал ей «вполголоса», что он «полагается» на ее мужа в том, что «русские добровольцы не будут ни в чем нуждаться в Белграде». Позже, во время торжественного выхода в Кремле, Александр II произнес одобрительную в отношении московского общества речь и заверил присутствующих, что будет помогать сербам. Из личной беседы с Марией Александровной Анна Федоровна вынесла мнение, что императрица «видит почти так же ясно, как и мы... все слабые стороны правительственной деятельности... но сохраняет свою обычную сдержанность и осторожность».