Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 32)
Воспитывалась девочка в семье тетки — сестры умершей матери (отец предпочитал, чтобы дочери от первого брака находились под опекой родственников покойной жены) и три года проучилась в так называемом «Мюнхенском институте». Когда Ф. И. Тютчев вернулся в Россию, он «выписал» сюда всю свою семью. Расставание с Германией, которую она воспринимала как родину, и с любимым Мюнхеном у восемнадцатилетней Анны «навсегда оставило грустное воспоминание». Она замечает, что «меня так внезапно, как бы с корнем, вырвали из того мира, в котором прошло все мое детство, с которым меня связывали все мои привязанности, все впечатления, все привычки, — для того, чтобы вернуть в семью, совершенно мне чуждую, и на родину, также чуждую мне по языку, по нравам, даже по верованиям».
Восемнадцатилетняя девушка, воспитанная в немецкой среде, не знавшая русского языка, воспринимала отъезд в Россию как личную трагедию. Она была православной по крещению, но православной себя не ощущала. У нее «сжалось» сердце, когда она оказалась на Английской набережной Петербурга. И это первое негативное впечатление от города также осталось с ней навсегда: «Тяжеловесные, каменные громады, всегда окутанные туманной мглой и сыростью, низкое небо, серое и грязное... Великолепная и мрачная столица». Обстановка гостиницы Демута, где семья вынуждена была прожить всю зиму, тоже совсем не радовала: «Помещение очень безобразное, грязное и вонючее, с окнами на не менее грязный двор, которое, однако, обходилось нам очень дорого». Анна сравнивает его с «просторными и светлыми залами... института в Германии, окруженного свежею зеленью сада с его липами и кустами роз». Контраст между Мюнхеном и тяжеловесным, туманным, холодным Петербургом был резкий. (Заметим, правда, что, по отзывам современников, Лондон 40-х годов XIX века тоже характеризовался и туманным, и холодным, и тому подобное. Вероятно, таково было восприятие путешественниками северных европейских столиц.) Учтем также замечание мемуаристки относительно «чуждой» ей семьи. Понятно, что мачеха не могла заменить юной девушке рано умершую мать.
Младшие сестры были устроены в Смольный институт благородных девиц. Сама же восемнадцатилетняя Анна стать институткой уже не могла по возрасту, да и нужды в том не было. Она постоянно навещала сестер, и впечатление от этого привилегированного женского учебного заведения у нее сложилось однозначно отрицательное. Наша героиня то и дело сравнивает его с Мюнхенским институтом. Она утверждает, что образование, получаемое в Смольном институте, «было вообще очень слабо, но особенно плохо было поставлено нравственное воспитание». Особенно много претензий девушка предъявляла к «религиозному воспитанию», точнее — к его фактическому отсутствию. Все сводилось лишь к «соблюдению чисто внешней обрядности». В то же время в Мюнхенском институте католические пасторы стремились «привить благочестие... фанатичное, очень ригористическое», что «внушало душеспасительный страх». Иными словами, отцы иезуиты старались своими проповедями овладеть душами воспитанниц, а православные батюшки удовлетворялись внешними проявлениями религиозности смолянок.
Не нравилось Анне и то, что расположение начальницы института завоевывали прежде всего «хорошенькие ученицы, которые лучше других умели танцевать и грациозно кланяться, умели причесываться со вкусом и искусно оттенять клюквенным соком бледность лица». А дочери «богатых и сановных родителей», так называемые «аристократки», вообще могли себя вести достаточно вольно и пренебрегать дисциплиной и распорядком дня. Впрочем, Анна замечает, что ее сестры «попали в категорию аристократок» благодаря «своим хорошеньким личикам и положению родителей, а главным образом благодаря протекции великих княгинь», по которой они и оказались в институте. При этом сестры Тютчевы выгодно отличались от сверстниц знаниями, полученными в Мюнхене. Но среда Смольного института их, по мнению Анны, могла испортить, и она всеми силами старалась противодействовать этому, не давая им читать «плохие романы» и поощряя «к серьезным занятиям».
Благодаря подобным признаниям образ восемнадцати — летней Анны Тютчевой складывается достаточно определенный. Это серьезная, умная, образованная девушка, получившая строгое религиозное воспитание и совсем не похожая на насаждавшийся в Смольном институте тип светской барышни. Картину довершает откровенная самооценка: «В течение всей своей молодости я никогда не стремилась ни к развлечениями, ни к нарядам... я никогда не находила удовольствия в французской литературе, в то время имевшей большой успех и оказавшей такое развращающее влияние на мысли многих молодых девушек». Размышляя над увиденным в Смольном институте, она приходит к мысли, что здешнее «поверхностное и легкомысленное воспитание» есть результат «показной цивилизации, лоск которой русское правительство, начиная с Петра Великого, старается привить нашему обществу». Это вывод уже вполне зрелого человека, равно как и утверждение, что «отсутствие воспитания нравственного и религиозного широко раскрыло двери пропаганде нигилистических доктрин, которые в настоящее время нигде так не распространены, как в казенных учебных заведениях».
Анна не просто интересовалась христианской религией, но и хорошо разбиралась в тонкостях вероучения. Она придерживалась христианско-консервативных взглядов, выросших на почве немецкой школы. По ее собственному признанию в Мюнхене «католические патеры» упорно хотели обратить ее в католичество. В чем-то они преуспели: внушили ей «несколько искусственную экзальтацию». Но в России Анна сделалась истовой православной, причем особенное воздействие на нее оказала брошюра знаменитого славянофила А. С. Хомякова. Она весьма сочувственно относилась к славянофильству (считая, правда, этот термин недостаточно корректным), считая, что оно стоит на страже самобытности России, которую только во вред «покрывать лоском английским, немецким или французским».
В течение пяти лет Анна Тютчева фактически была наставницей своих сестер, заменяя им мать. Об участии в их воспитании мачехи мемуаристка не говорит ни слова. Более того, отец, Ф. И. Тютчев, также как будто отстранился от этого процесса. К слову сказать, в дворянских семьях того времени воспитанием дочерей занимались матери или близкие родственницы, Мужчины, как правило, предпочитали не вмешиваться.
В эти годы Анна живет напряженной духовной жизнью, «боится» потерять хотя бы день (ведь его можно употребить на самоусовершенствование) и борется с ленью, которая побуждает ее к праздности, к «приятным мечтаниям», тогда как совесть «настойчиво напоминает, сколько меня ждет дел... она дает мне в руки самые умные и поучительные книги... мучит меня в двадцать один год переводами с русского языка и грамматикой... усаживает меня за шитье и вязание, хотя я питаю врожденную ненависть к иголке и ниткам».
Анна признается, что только в общении с сестрами ей «бывает хорошо». Но сестры обучаются в Смольном институте, свидания с ними редки, а наша героиня вынуждена жить вместе с мачехой в Москве или в имении Овстуг Орловской губернии, которым совместно владели отец и его брат. Сводные сестра и два брата были еще совсем маленькие, и Анна была второй взрослой (после мачехи) женщиной в семье. Основной лейтмотив ее дневниковых записей в это время — одиночество. «Теперь я совершенно одинока, без всякой человеческой поддержки», — пишет она. Иногда ей кажется, что она «очень несчастна».
Наблюдая жизнь, Анна все тверже приходит к выводу, что «дурна, презренна, низка и ничтожна человеческая натура без искупительной веры». «Я хочу любить Бога и следовать Его заповедям, — пишет она, — хочу непрестанно молить Его обратить и просветить тех, кто забыл Его». Порой ей хочется уйти в монастырь, «выполнять послушание, молиться, трудиться, блюсти молчание». Вместе с тем Анна подмечает «двойственность» своей натуры. С одной стороны, она поклоняется «сияющему свету» божественного, а с другой — ее привлекают «земные привязанности». Правда, «земная» жизнь в тот период особой радости не приносит: светские визиты «наводят на сердце тоску». В свете приходится говорить глупости, «упиваться болтовней и весельем, запрещать себе все серьезные и здравые мысли». Анна считает, что «нас оскверняет обыденная жизнь, мелкое, пошлое существование». Поэтому она подчас «завидует первым христианам, которые жили, как бы постоянно прощаясь с миром, с его привязанностями и тщетой».
Анна пишет, что «любит» мачеху, и в «Дневнике» называет ее не иначе как «мама». Причина этой любви ей самой не понятна. Ведь Анна «прекрасно знает, что она (мачеха. —
Болезнь оказалась серьезной: врачи опасались чахотки. Для семьи это создало множество проблем, поскольку именно Эрнестина вела хозяйство. «Папа так беззаботен и несведущ в этих делах», — замечает Анна в «Дневнике». В числе достоинств Федора Ивановича Тютчева отсутствовало умение поддерживать благосостояние семьи. Несмотря на то что он был камергером и тайным советником, его жена и дети испытывали серьезные материальные затруднения. Им приходилось жить подолгу в деревне, поскольку это было дешевле.