Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 29)
Высший петербургский свет после трагической дуэли поделился на два противоположных лагеря: на тех, кто оплакивал Пушкина и требовал наказания Дантеса, и тех, кто Дантеса оправдывал и во всем винил поэта. В нашем случае имеет значение позиция женщин, принадлежавших к разным лагерям. Поклонницы пушкинского гения — корреспондентки Александры Осиповны — не жалели черных красок в передаче «прегрешений» Натальи Николаевны. «Бедная Натали не была ни хитрою, ни тонкою кокеткой; она передавала Пушкину все пошлости, которые ей расточали, и это невыразимо мучило его», — пишет Россет. И далее: «Ослепление Натали привело в итоге к дуэли и смерти ее мужа». Однако Александра Осиповна не была склонна винить только Наталью Николаевну. Вот какой тирадой она разразилась: «Как ненавистен мне этот беспечный свет с его насмешливостью, этот свет, где посредственность всегда права, где сплетники всегда находят потворствующих слушателей». Россет указывает на «завистников» и «сплетников» из высшего света, но прямую вину за гибель Пушкина возлагает на «троих наиболее виновных». Это «старый Геккерен» (нидерландский посланник), отличавшийся «цинизмом поседевших развратников прежних времен», его приемный сын Дантес («проходимец», нахальный «хлыщ», «тщеславная, мелочная натура») и «хромоногий» (такую обидную кличку Пушкин дал за его физический недостаток князю П. В. Долгорукому).
Между прочим, Александра Осиповна осталась верна своему принципу: изображать Николая I горячим почитателем
Пушкина. Она передала слова императора о дуэли и смерти поэта: «Его принудили. Я видел письма, я все знаю теперь. От меня хотели скрыть истину, но она часто выходит наружу. Знай я, что происходит, я отослал бы Дантеса в 24 часа за границу и просил бы отозвать Геккерена». В свете «передавали», что государь «глубоко чувствует эту смерть».
Свидетельством подлинного расположения Николая I к Пушкину Россет считает распоряжения государя, касающиеся семьи покойного поэта: заплатить долги, очистить от долгов заложенное отцовское имение, выплачивать «пенсион» вдове и дочерям до замужества, сыновей принять «в пажи» и выплачивать им по полторы тысячи рублей до поступления их на службу, издать «на казенный счет» сочинения поэта «в пользу вдовы и детей» и выдать единовременное пособие семье — 10000 рублей.
В другом месте Россет приводит рассказ генерала Г. Перовского, который невольно стал свидетелем заступничества Бенкендорфа перед Николаем I за Дантеса. Император как-то заметил, что мог бы упечь Дантеса в тюрьму на десять лет, но ограничился его разжалованием и высылкой за границу. А все благодаря Бенкендорфу, которого называли посланником петербургских великосветских «обожательниц» убийцы Пушкина. Вот только не вполне понятно: почему, как пишет Россет, «государь выдавал (Дантесу. —
Другой крупнейший представитель русской литературы, с которым у Александры Осиповны Россет была тесная связь, — Николай Васильевич Гоголь. Но ее отношение к Гоголю было иное, нежели к Пушкину. С провинциалом Николаем Васильевичем — «хохлом», как она его называла, — Россет обращалась снисходительно, особенно на первых порах.
В поле зрения Александры Осиповны Гоголь появился в 1830 году. Интерес нашей героини к писателю подогревался тем, что он был «малорос». Николая Васильевича впервые привели к Россет Пушкин и Жуковский. Ольга Смирнова пишет: «Пушкин и Лермонтов родились в этом кругу, они были в нем своими людьми. Гоголь... был дружески принят там с тех пор, как Жуковский, Пушкин и Плетнев признали его талант». Александра Осиповна отмечает, что Пушкин «сильно повлиял на склад воззрений Гоголя»; ей вторит Ольга: «Влияние Пушкина пронизало глубоко душу Гоголя и всецело охватило ее». И еще она же: «Достаточно Пушкину обратиться к Гоголю, чтобы тот просиял».
Россет пишет, что Гоголь слушал Пушкина «молча, от времени до времени занося услышанное в карманную книжку. Жуковский сказал ему: «Ты записываешь, что говорит Пушкин. И прекрасно делаешь. Попроси Александру Осиповну показать тебе ее заметки, потому что каждое слово Пушкина драгоценно»». По совету Пушкина Гоголь много читал классических авторов — Монтеня, Паскаля, Монтескье, Расина, Корнеля, Лафонтена, Мольера, Шекспира, Гете.
Пушкин и Жуковский взяли на себя роль наставников молодого Гоголя и направляли его каждый по-своему. Россет пишет: Жуковский «тревожится теперь по поводу Рудого Панька (псевдоним Гоголя. —
Самыми известными критиками, от которых доставалось и Пушкину, были в те годы Булгарин, Греч и Сенковский. Александра Осиповна не жалеет резких слов в их адрес: «Я видела Булгарина; мне показали это сокровище; у него препротивная физиономия. У Греча и Сенковского скучные лица педантов. Вот люди, с которыми нет охоты знакомиться. Троица скучнейших и неправдивых людей, всегда идущих кривыми и окольными путями». Пушкин называл их «вредоносной кликой». Вяземский, в свою очередь, замечал, что «вся клика, которая ненавидит Пушкина, бьет тревогу против Гоголя». Что до самого Гоголя, то он тогда был очень застенчив и «колебался ходить» в гостиную Александры Осиповны. Она даже специально просила приводить его и говорила, что ей «так хочется поговорить с хохлом, с настоящим, слышать хохлацкий говор. Это напомнит бабушку, Гамаклею, детство». Россет казалось, что в Петербурге Николаю Васильевичу неуютно: «Северное небо давит Гоголя, как свинцовая шапка».
Пушкин, предрекавший большое будущее Гоголю-писателю, был поражен, «как много наблюдений Гоголь сделал уже на пути от Полтавы до Петербурга». Как-то он заметил: «Он будет русским Стерном; у него оригинальный талант, он все видит, он умеет смеяться, а вместе с тем он грустен и заставит плакать. Он схватывает оттенки и смешные стороны; у него есть юмор, и раньше, чем через десять лет, он будет первоклассным талантом. У него есть и драматическое чутье». Пушкин восторгался, слушая, как Гоголь читает свои сочинения. Так, когда Гоголь представил «Тараса Бульбу», «Пушкин взял его за голову, поцеловал в лоб и сказал: «Пиши, пиши, думай, работай; все, что в этой голове, должно из нее вылиться»». Послушав начальные страницы «Мертвых душ», Александр Сергеевич, ходивший по комнате взад и вперед, «остановился перед Гоголем, положил ему обе руки на плечи, долго смотрел на него и сказал: «Умница!», затем поцеловал его в лоб в знак одобрения».
Александра Осиповна подтверждает, что сюжеты «Ревизора» и «Мертвых душ» были подсказаны Гоголю Пушкиным. Сама она пишет о «Ревизоре»: «Монологи Хлестакова и Осипа заставили нас смеяться до слез... Гоголь, читая, забыл все: свою робость, своих слушателей. Какой бы из него вышел актер!» После знакомства с «Шинелью» Александра Осиповна говорила, что «всякий раз, когда я вижу на улице бедного писаря, я вспоминаю Акакия Акакиевича».
Поклонником творчества Гоголя, по свидетельству Россет, был великий князь Михаил Павлович. Александра Оспиповна «представила «хохла» великому князю Михаилу; он был очень любезен и доволен вечером. Гоголь читал «Майскую ночь»». Именно Михаил Павлович, когда над «Ревизором» нависла угроза запрещения, посоветовал Александре Осиповне на одном из «вечеров» у императрицы, в присутствии Николая I, завести разговор об этой пьесе. Причем предварительно Михаил Павлович охарактеризовал императору «Ревизора» «совершенно необыкновенным произведением». Николай I пожелал услышать отрывки пьесы, и Россет по памяти представила самые выигрышные из них. Как она пишет, «государь расхохотался, и я поняла, что пьеса спасена». Мемуаристка подметила, что царь при знакомстве с автором «был очень милостив к Гоголю». О том же пишет и Ольга Смирнова: «Император ценил... автора «Ревизора» и «Мертвых душ»».
Гибель Пушкина Гоголь воспринял как личную трагедию. Он тогда находился за границей, в Риме, и прислал оттуда Александре Осиповне «в отчаянии» письмо. Николай Васильевич заключил: «Мое солнце угасло». Вообще между ним и Россет происходила интенсивная переписка. Гоголь пишет ей, что много работает над «Мертвыми душами», гуляет по Риму, «переболел лихорадкой», но главное в том, что он «каждый день думает о Пушкине».
Позже Александра Осиповна встречалась с Николаем Васильевичем в Риме и Ницце. Она отмечает: «...Он был для меня незаменимым спутником и часто очень строгим советчиком... Наша дружба скорее исходит из души, чем из ума и сердца». Ольга Смирнова, вспоминая встречи семейства с Гоголем за границей, пишет: «Он был для меня свой человек». По ее словам, к писателю «в Риме привязалась малярия. После лета, проведенного им в Германии, при возвращении в Рим, с ним сделались особенно сильные припадки римской лихорадки и тот ужаснейший припадок в Неаполе, когда он чуть не умер... С 1846 года здоровье Гоголя уже не поправлялось».
Касаясь смерти Николая Васильевича, Россет начисто отвергает слухи, что он «из мистицизма уморил себя голодом».