Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 28)

Александр Сергеевич, когда однажды зашла речь о знаменитых придворных английской королевы Елизаветы I, высказался, что при дворе императрицы Елизаветы Петровны также имелось немало «личностей выдающихся и полезных, в особенности Шувалов (граф Петр Иванович. — А. Д.)». Хорошо известно пристальное внимание Пушкина к пугачевскому восстанию. Оно отражено в его творчестве («Капитанская дочка» и «История Пугачевского бунта»). Александре Осиповне он прямо признавался, что «влюблен в «маркиза» Пугачева» («маркизом» крестьянского предводителя называла Екатерина II. — А. Д.). Правда, позже поэт сказал ее мужу, что он согласен с императором, который заметил как-то, что Степан Разин и Емельян Пугачев, «в сущности, не имели ни истинных целей, ни политической задачи; задача заключалась в грабеже, в бесцельном беспорядке».

Пушкин, по словам Россет, точно подмечал, что «во всех тайных записках о России XVIII века говорится о наших варварских нравах и обычаях; они конечно не были утончены, но двор Фридриха-Вильгельма (прусского короля. — А. Д.) был отвратителен». Александра Осиповна подробно записала часовую «лекцию» о русской истории, которую фактически прочитал Александр Сергеевич французскому посланнику де Баранту. Последний, по свидетельству Россет, «был в восторге». Пушкин особенно остановился на царствовании Бориса Годунова, приходе к власти Романовых, Петре Великом и Екатерине II. Он говорил о боярской думе как «совете аристократов», которая вела свое начало со времен первых князей, о земском соборе — «вроде русских Генеральных Штатов» (то есть парламента. — А. Д.), о крепостном праве, начавшем оформляться законодательно с правления Бориса Годунова, о «служилом дворянстве» во времена Петра Великого и т. д.

Остро стоял в то время русско-польский вопрос. Александр Сергеевич говорил о нем в историческом ключе: «Задолго до пожара 1812 года поляки осаждали, грабили и жгли Москву, отнюдь не менее татар»; не «мы одни учинили раздел Польши», — подчеркивал он. Поэту приходилось отстаивать свое мнение, поскольку не всем его знакомым нравились стихи «На взятие Варшавы» и «Клеветникам России» (ответ Пушкина на польское восстание 1830–1831 годов). Александра Осиповна Россет была в этих спорах на стороне Пушкина. Между прочим, она довольно подробно описала, как в России воспринимались польские события 1830–1831 годов. О польском восстании она, фрейлина и доверенное лицо императрицы, знала из первых рук, от членов императорской семьи. Когда пришло сообщение о взятии Варшавы, все искренне радовались, что дело идет к концу. Николай I заметил, что «поляки очень храбры». Оплакивали смерть известных лиц: «Умер Дибич, скончался от холеры и великий князь Константин Павлович» и т. д.

Александр Сергеевич как-то спросил Россет о наиболее интересующих ее исторических личностях, и она назвала тех европейских деятелей, в которых, по ее мнению, было «нечто живописное, поэтическое, героическое»: Баярда, Ричарда Львиное Сердце, Людовика Святого, Генриха IV, Карла I, Марию Стюарт, Густава Вазы и др. Поэт заметил, что все они — «легендарные герои... Современники, сложившие о них легенды, видели их такими в своем восприятии; хотя почти во всех этих легендах есть доля истины». Когда же зашел разговор о роли женщин в истории, он сказал, что «во все времена женщины, бывшие на престоле, отмечались необычайными дарованиями: Семирамида, Клеопатра, Мария Терезия, Елизавета Тюдор, наша Елизавета, Екатерина II и даже Екатерина Скавронская, Кристина Шведская» и др. Вообще же поэт свободно рассуждал об особенностях феодальной европейской монархии, европейскую Реформацию XVI века называл «настоящей и истинной революцией» и высказывал мнение, что изгнание гугенотов из Франции, ослабив страну, привнесло «новую промышленность в Англию» и дало «много пользы Швейцарии, Голландии, а особенно Пруссии». Интересен взгляд Александра Сергеевича на Наполеона: французский император, «быть может, и любил Францию, но он смешивал ее с собственной особой, Франция — это был он. Вот почему он не понял патриотизма испанцев, русских, немцев, англичан, того патриотизма, который наконец победил и уничтожил его». А о прусских королях он высказывался следующим образом: «Фридрих Великий создал Пруссию при помощи пушечных выстрелов, а отец его — палочных ударов, под барабан».

Александра Осиповна вспоминает, что она неоднократно обращалась к членам императорской фамилии за историческими справками, о которых ее просил Пушкин. В основном речь шла о малоизвестных фактах царствования Александра!. Особенно осведомленным оказался великий князь Михаил Павлович. Он рассказывал об отношении Александра I к Наполеону («был им очарован, но ненадолго»), к французскому министру иностранных дел Талейрану («он предал всех, кому служил»), австрийскому и английскому министрам иностранных дел Меттерниху и Кастельри (государь их не любил: «Если бы не Россия и не посредничество государя, они в 1815 году разорвали бы Францию на части») и т. д.

В обществе носились слухи о том, что Пушкин — чуть ли не безбожник. «Записки» Россет доказывают обратное. Так, она как-то раз сказала поэту: «Уверяют, что вы неверующий». Он расхохотался и сказал, пожимая плечами: «Значит, они меня считают совершенным кретином». О Евангелии Александр Сергеевич говорил так: «Вот единственная книга в мире: в ней все есть». После этих слов Александра Осиповна записала: «Я думаю, что он серьезно верующий, но он про это никогда не говорит». С ней был согласен и Жуковский, заметивший: «Пушкин... несравненно более верующий, чем я». О постоянном чтении Священного Писания поэт говорил сам: «Я читал Библию от доски до доски в Михайловском, когда находился в ссылке... но и ранее я много читал Евангелие». Веру в Бога поэт почитал глубоко «народным» чувством, поскольку «инстинкт веры присущ каждому человеку». Вообще же «вера, надежда, любовь — естественные чувства для человека... Он чувствует, что Бог существует, что Он есть высшее существо вселенной».

Мемуаристка приводит в «Записках» слова де Баранта, сказанные великой княгине Елене Павловне, что Пушкин — «великий мыслитель, он мыслит как опытный государственный муж». Возникает вопрос: если даже внимательные иностранцы видели в Пушкине таланты «государственного мужа» (а его друзья — и подавно), то что мешало хорошо относившемуся к поэту, как это видно из текста «Записок» Россет, Николаю I назначить Александра Сергеевича на какой-нибудь видный пост? Когда делались подобные оценки, Пушкину было уже за тридцать. В то время не так уж мало было людей, которые достигли к этому возрасту генеральских рангов на военной и гражданской службе. А Пушкин всего-то успел стать камер-юнкером, над чем многие посмеивались. Ведь были прецеденты, когда крупные литераторы занимали весьма значительные должности, — достаточно назвать имена И. И. Дмитриева, Г. Р. Державина да и В. А. Жуковского. Вероятно, сам Александр Сергеевич отнюдь не стремился сделать карьеру. Но то, что Николай I назначил его историографом и при этом не предложил должность с соответствующим рангом (камер-юнкер — это скромный придворный чин), свидетельствует о совсем непростых отношениях поэта и власти. Приходится признать, что Александра Осиповна Россет вольно или невольно пытается сгладить имевшиеся противоречия.

В ходе одного из разговоров зашла речь о судьбе. Пушкин сказал: «Я имею предчувствие, что умру молодым». А когда Вяземский вспомнил о его «железном здоровье», Александр Сергеевич заметил, что «любимцы богов умирают молодыми». Конечно, поэт отлично осознавал свое великое предназначение. Предчувствие его не обмануло: он погиб тридцатисемилетним. Александра Осиповна уверена, что причины гибели Пушкина кроются в интриге великосветских врагов поэта и губительном для него поведении его близких. Вот Жуковский выражает мемуаристке недовольство «всеми окружающими Пушкина, его семьей... отец его им гордится, но он не понимает, что роль управляющего не к лицу его сыну, что Пушкин в этом ничего не смыслит и что это его даже раздражает... Семья Натали живет фантазиями, она воображает, что раз Натали бывает при дворе, она может выдать замуж своих сестер». Россет приводит слова одного из родственников Пушкина: «Державин был министром, хотя и писателем, ему бы (Пушкину. — А. Д.) следовало также писать, но он пишет вещи бесполезные, так как не продвигается по службе, он не имеет высокого чина. Теперь он историограф, это хоть что-нибудь; но Карамзин достиг высоких чинов, имел ордена, а Пушкин только камер-юнкер». Как видим, отец великого поэта вынуждал его заботиться об управлении имениями, а кроме того, требовалось зарабатывать деньги, думать, как пристроить замуж двух сестер жены... Неудивительно, что Пушкин, вынужденный во все это вникать, «раздражался»...

Отношения с женой Натальей Николаевной представляли собой отдельную проблему. Известно, что Пушкин ее горячо любил (это отмечает и Россет). Но Александра Осиповна пишет, что Наталья Николаевна «находится под очень дурным влиянием... Многие стараются возбудить ее ревность, а у нее так мало проницательности, что она верит всему, что ей рассказывают... Их хотят поссорить». Россет показывает, как опытные интриганы отравляли жизнь великого поэта, используя его недалекую жену. Нам нет нужды описывать известные читателю обстоятельства, приведшие к дуэли Пушкина с Дантесом. Все это есть и в «Записках» Александры Осиповны. В тот момент, когда разыгралась трагедия (зима 1836–1837 годов), ее в Петербурге не было. Она находилась с мужем, дипломатом Николаем Михайловичем Смирновым, за границей, во Франции, и судила о событиях в столице по письмам своих знакомых.